— Ну, прости, киска! Я ошибся. Погорячился. Извини. Чего не бывает с пьяных глаз! Дай я поцалую твои ангельские губки. Прости дурака пьяного!
Он крепко поцеловал жену. Затем чуть отстранился, понюхал ее лицо. Что за запах? Н-не понравился!
Жена тотчас налила ему еще фужер водки. Пей! И не принюхивайся!
Выпил. И бессильно откинулся на спинку стула, уронив голову на грудь. Блондинка Нинка с трудом подняла тело мужа и выволокла в спальню. Вернувшись, она переключилась на Лебедя. Теперь он стал ее кумиром, кавалером и рыцарем. В кои веки за нее заступились и защитили!
На обратном пути в общагу Лебедь беспрестанно возмущался Ромашкиным:
— Нет, вы посмотрите на этого тихоню! То мямлит, ни рыба ни мясо, а то бабищу сразу в ванной охмурил!
— Еще кто кого охмурил! — посмеивался Шмер. — По-моему, она ему в штаны сама залезла!.. Черт бы побрал этих замполитов! Вечно от них неприятности. Не мог, как люди, посидеть, водки попить, с девчатами потанцевать? Конечно! Зачем ему это? Сразу подавай разврат!
— Ты мне еще аморалку припиши! Не на партсобрание, чай, ходили. Если вам никому не обломилось, попытайтесь не лопнуть от зависти!
— Это кому не повезло? — вскинулся Лебедь. — Очень даже повезло! Я, друг мой Ромашкин, как лысому в череп дал, так его жена оставшееся время ко мне кошкой ластилась. Заметил?
— Что ж ты ее в ванную не пригласил?
— Э, нет. Я с ней — завтра. Пусть помоется-отмоется после тебя, друг мой Ромашкин. Мы ж все-таки не животные. Так что завтра. А ты, друг мой Ромашкин, свободен, как муха в полете. И не спорь, а то так врежу, что чубчик отвалится! Что, будешь спорить?
— Не буду!
Что ж, придется уступить объект без боя. Битва с Лебедем бессмысленна. Победитель ясен заранее, разве что колом врезать по башке. И то бесполезно. Разве что кость слегка прогнется…
— Тебя послушать, вокруг одни шалавы! Не гарнизон — публичный дом! — возмутился в питерский, интеллигентный Виталик — разведчик (одни питерские по всей стране). — Что не было порядочных приличных семей? Никто не любил друг друга?
— Витя! Я тоже над этим вопросом мучался и переживал, как же так? Пьянство, разврат! А мне приятель мой Шмер популярно объяснил: с кем поведешься, от того и забеременеешь! Ну, с кем еще могут молодые холостяки общаться? В какую приличную семью их позовут в гости? И зачем?
— В принципе, ты прав, конечно! — согласился разведчик. — но как-то это… беспринципно.
— В принципе, беспринципно! Х-хорошо сказал!.. Но мы же не только водку трескали да под юбку девкам лазали!
— Неужто?!
— А то! На службе: от зари, до зари!
Завершился Новогодний праздник, пролетела первая неделя января, за ней другая. Наконец, настал тот момент, когда по плану занятий предстояло совершить полевой выход. Солдаты уже немного научились водить танки, стрелять — пора их обкатывать по-настоящему, в обстановке, максимально приближенной к боевой, в условиях горно-пустынной местности. Большинству-то из них придется воевать «за речкой» — тем, кому не повезет с распределением.
Батальон собирал пожитки обстоятельно. В учебные ящики складывали материальную базу, тетради, конспекты, пособия. Старшина роты укомплектовывал вещевые мешки курсантов фляжками, котелками, кружками, ложками, майками, портянками и прочим необходимым барахлишком.
В полночь учебный батальон, рота за ротой, выдвинулся пешим ходом на вокзал. Через час топанья по ночному городку солдаты прибыли на место и заполнили пространство железнодорожного перрона. Затем обычная суета с посадкой в общие вагоны, куда служивые набились плотнее, чем кильки в банке. Еще бы! На каждую роту лишь один вагон!
Поехали!
Семь часов тряски в душном переполненном поезде Никита перенес легко, он ведь не пьянствовал с вечера, как другие офицеры. На душе было легко. Хоть какая-то перемена в унылой и монотонной жизни армейского гарнизона.!
Взводный Васька Чекушкин ночь напролет бегал блевать к унитазу — накануне перебрал, а в вагоне, еще и добавил лишку. Отвык парень пить дрянную водку. Этот старший лейтенант прибыл вместо Мурыгина, по замене, из Афгана. В роту попал перед началом полевого выхода и никак не мог насладиться удовольствиями и соблазнами мирной обстановки в Союзе. Брал от жизни все что мог, а что не мог ухватить, тоже брал, превозмогая себя.
Запах прелых портянок, дегтя, пота, пыли. Плюс аромат тушенки и баночной пшенки из солдатских пайков — самые голодные и нетерпеливые поглощали утреннюю норму. А от офицерского кубрика разило водкой, луком, салом и чесноком.
И вот так семь часов… Но — прибыли. Келита.
— Рота подъем! Выгружаться! Бегом! Бегом!
— Военные! Стоянка поезда в Келите десять минута, — сонно пробубнил туркмен-проводник и скрылся досыпать в служебное купе.
Выгрузились в строго отведенное время. Никто не отстал, не потерялся, не исчез. Поезд протяжно загудел, состав дернулся и исчез в сумерках, постукивая колесными парами на стыках рельс.
