– Может быть. Но есть и еще кое-что. Помните, вы просили меня выяснить, откуда Катерина узнала о вакантном месте няни? Так вот, я разыскал ее двоюродную тетку, у которой та жила, когда ее мать скончалась. По ее словам, Катя и не искала работу вовсе. А ей тогда пятнадцать было – в простых семьях это, знаете ли, уже возраст. Так вот, работать Катя особенно не рвалась, а тетка ее не принуждала, хотя у нее своих детей трое было – мал, мала, меньше. Но Катерину жалела – мол, и так сиротка, Богом обиженная. Так бы, возможно, свидетельница наша и сидела на шее у тетушки, если бы не пришло ей однажды письмо от Елены Сергеевны Полесовой: «так и так, не изволите ли занять место няни при наших детишках». Родственница Катерины сама это письмо видела и очень удивилась тогда, что Катя, оказывается, работу все же искала.
Закончив, Кошкин выжидающе смотрел на меня. Я догадывалась, что хочет он сказать – что Елена Сергеевна, а, скорее, ее муж, сами разыскали зачем-то Катю.
– Я понимаю вас, Степан Егорович, – кивнула я, – но, возможно, Катя и правда искала работу.
– Боюсь, слишком хорошего вы мнения об этой девице… – нахмурился Кошкин.
Я не дослушала его, поскольку моим вниманием завладел в этот момент крытый экипаж, проехавший параллельно нам с огромной скоростью и умчавшаяся вперед.
Мы как раз выехали уже на Театральный проезд, и я, разумеется, каждую секунду помнила, что в прошлый раз на нас напали недалеко от этого места – наверное, именно поэтому мне стало очень тревожно.
– Это всего лишь полицейская карета… – пробормотал Кошкин, тоже высунувшись в окно, однако, лицо его было очень напряженным.
Вместе мы проследили, как карета сворачивает с Театрального в Третьяковский проезд, а после почти одновременно перевели взгляды на куполообразную крышу «Славянского базара», виднеющуюся поверх уличной застройки – до гостиницы отсюда было саженей сто [57], не больше.
Мне стало еще более не по себе, когда я подумала, что полиция мчится именно в гостиницу. Что там могло случиться? А ведь там Евгений…
Кошкин как будто подумал о том же, потому что немедленно крикнул кучеру:
– Сворачивай в проезд! Немедля!
До гостиницы было всего ничего, но время тянулось неимоверно долго – мы с трудом объезжали торговые ряды в Третьяковском проезде и оживленный людской поток. С трудом я удерживалась, чтобы не выскочить из кареты и не побежать вперед.
– Бога ради, сидите здесь и не высовывайтесь! – приказал Кошкин, когда мы подъехали, наконец, ближе. – Я все разузнаю и тотчас вернусь.
Я осталась в карете теперь в одиночестве, не считая молчаливого кучера на козлах, и, как ни хотелось мне выйти и услышать обо всем самой, я понимала, что делать этого нельзя. Возле входа в гостиницу толпились почтенные господа и простые горожане; полицейские же перекрывали улицу и пытались отогнать любопытствующих проч. Боясь, что меня кто-то увидит, я даже закрыла занавеской окно на дверце кареты и следила за происходящим на улице сквозь узкую щель между тканью и стеклом.
За окном уже темнело, и разглядеть хоть что-то становилось все труднее, но я продолжала вглядываться в проем открытых дверей гостиницы, куда смотрели и остальные. Я уговаривала себя, что нужно рассуждать трезво, что это один шанс из тысячи, если происходящее вообще хоть как-то связано с Ильицким… Однако, не смотря на уговоры, нервы мои были столь напряжены, что я не сразу поняла, как оторвала занавеску, неосознанно в нее вцепившись.
Догадавшись, что это я натворила, я начала прилаживать жердь с занавеской на место и, когда в следующий раз бросила взгляд за окно – увидела, что из дверей гостиницы двое полицейских быстро выносят носилки с кем-то, укрытым с головой белою простынею…
Не удержавшись, я все же ахнула и тотчас зажала рот рукой. А в следующее мгновение из-под простыни выпала мужская рука и принялась безвольно покачиваться в такт шагам полицейских.
Я успела осознать лишь, что рука, кажется, слишком тонкая, чтобы принадлежать Ильицкому – и в это же мгновение увидела Евгения, выходящего из дверей гостиницы следом за носилками. Лицо его было чернее тучи – но меня это уже не интересовало.
Напряжение тотчас отпустило меня, сменившись огромной слабостью и дрожью в руках – я совершенно безвольно отвела взгляд от окна и измученно закрыла глаза. О том, кого же вынесли, укутанным в простыню, я так и не задумалась. Правда, у меня и времени для этого не было – Кошкин вернулась практически сразу.
– Якимов найден мертвым, – едва присев, сообщил он.
Я беспомощно подняла на него глаза: право, меньше всего я ожидала подобных вестей. Помолчала, пытаясь усвоить новость, а потом уточнила:
– Убит?
– Кажется, застрелен – точно не знаю. Там сплошь люди из Петербурга, московскую полицию и близко не подпустили, а пользоваться именем графа Шувалова я не решился. – Взгляд Кошкина был рассеян, вероятно, он тоже не знал, что и думать. Но вдруг добавил, досадливо поморщившись: – Это к разговору о том, на кого Якимов работает…
– Работал, – машинально поправила я.
