Когда упомянуто было имя Якимова, по лицу Евгения пробежала тень. Я подумала, что сейчас он скомкано попрощается со всеми и уйдет – Ильицкий и правда, кажется, качнулся в сторону двери, однако, словно передумал, и, чуть задержав взгляд на лице графа, вдруг сказал:
– Моего троюродного дядюшку тоже зовут Афанасий. Был уверен, что у него именины в ноябре, а оказывается в апреле… Надо бы ему открытку послать.
Я подняла глаза на Ильицкого: что он хочет сказать?… А потом украдкой взглянула на лицо Курбатова, который ничего не ответил, но было видно, как упрямо сжал он челюсти при этих словах, а в холодные голубые глаза стали как будто еще холоднее.
Вместо графа Евгению ответила Полесова:
– Ах, сплошная путаница всегда с именинами! – запросто сказала она, даже не заметив, кажется, возникшей неловкости, – вашего родственника, Евгений Иванович, должно быть, в честь другого мученика Афанасия назвали, потому и именины в ноябре.
– Должно быть, так и есть, – весьма радушно согласился с нею Ильицкий. – Еще раз благодарю за приглашение. Приятного вечера, господа.
Уходя, он отделался от меня лишь легким кивком, что, разумеется, меня расстроило. И еще я не могла понять этого пассажа с именинами: Ильицкий хотел сказать, что граф лжет? Но я вынуждена согласиться с Еленой Сергеевной – графа вполне могли назвать в честь другого святого. И для чего было так явно давать понять, что он раскусил его ложь? Ведь граф может и правда оказаться Сорокиным.
Или Евгений того и добивался, будто перетягивая внимание Сорокина на себя? Ведь Ильицкий тоже был в той карете, рядом с Катей, к тому же он бывший военный, что делает его фигурой куда более подходящей на роль шпиона, чем меня, выпускницу Смольного… Я могла понять желание Ильицкого отвести подозрения от меня – но мне все же было от этого не по себе.
А моя воспитанница Мари радовалась предстоящим les vacances более всех, наверняка рассчитывая в Березовом закрепить произведенный на Алекса эффект.
Чуть позже, когда Елена Сергеевна уже пригласила всех в столовую, тема именин снова была поднята – на сей раз Стениным:
– А ведь в апреле-то и правда именин ни у одного Афанасия нет, – вполголоса сказал он и глухо рассмеялся: – Ох, темните вы что-то, Афанасий Никитич, ох темните…
Ничего внятного на это граф Курбатов так и не ответил.
Жорж Полесов до сих пор не вернулся – должно быть, в очередной раз припозднился в клубе – так что ужинать сели без него. Что касается меня, то я, хотя и была голодна, сказалась уставшей и попросила позволения вместо ужина уйти к себе. Гораздо более чем голод, меня волновал «сюрприз» от Евгения. Впрочем, долго мучиться догадками не пришлось:
– Господин ваш Ильицкий, – охотно ответила на мои расспросы Аннушка, – еще в прихожей меня остановил да поручил в вашу, значит, спальную отнести сверток. Уж не знаю, что там, но по виду похожее на книгу тяжелую или ларец. Да вы сами поглядите – я на комоде оставила.
Это была не книга, это был именно ларец. Тяжелый, лакированный, с искусной резьбой на крышке. По виду несколько похожий на тот, который я видела у Алекса, и в котором он хранил свои револьверы. Пытаясь открыть ларец приложенным к нему ключом, я заранее злилась на Ильицкого – неужели правда он вздумал дарить мне револьвер? Что за несносный человек! У него совершенно нет ни совести, ни чувства меры!
Однако, откинув, наконец, крышку, я снова ахнула и даже отпрянула от содержимого. Внутри на бархатной подушке покоились те же бриллианты, что и у меня на пальце – гарнитур из колье, серег, броши, шпилек для волос и несколько предметов, которым я даже найти применение вот так сходу не могла… Он меня с ума сведет, мой жених.
Подперев голову руками, я еще минуты две сидела, глядя на эти камни, прежде чем решилась прикоснуться хоть к чему-то. И тогда только мне на глаза попался сложенный пополам бумажный лист – записка, прикрепленная к крышке с внутренней стороны.
«Жду на углу Пречистенки и Лопухинского переулка».
Несмотря на столь сухое и лаконичное послание, сердце мое радостно забилось – и тот небрежный кивок на прощание стал понятен. Ильицкий рассчитывал увидеть меня вновь и очень скоро. Тотчас я бросилась приводить себя в порядок, чтобы уже через полчаса шагать по освещенной фонарями Пречистенке. Обратно в дом я рассчитывала войти через черную лестницу, для чего тайком позаимствовала у Аннушки ключ от той двери.
До назначенного места следовало пройти буквально полсотни шагов, и улица даже в этот час была довольно оживлена, чтобы мне чего-то опасаться. Однако я была уверена, что Ильицкий все же не позволит мне идти одной, потому и не удивилась, когда услышала за спиной шаги, а после меня уверенным жестом взяли под локоть.
– Евгений Иванович, все забывала спросить… – сказала я, когда удостоверилась, что это действительно он, – вы, судя по всему, богаты?
