— Погоди, я дам ему сдачи! — и тоже заслонил отца. Онисе, увидев, что Гоча обезоружен, опустил топор. Вскоре все, кто был на лугу, узнали о стычке. Весть о ней долетела до лесосеки, откуда перекинулась на чайные плантации. Колхозники, работавшие неподалеку, поспешили к полю битвы, как только услыхали угрожающий рев Гочи. Потянулись за ними и дальние. На лугу собралось почти все село Оркети.
«Гоча Саландия затеял драку!» — долетела весть до плантации.
Гера, проверявший работу колхозников, только что расстался с одной бригадой и направлялся к другой. Он с недоумением прислушался к далекому гомону. Кто мог там подраться? Из-за чего? Прошло не более получаса, как он ушел с луга, что же там могло случиться за такой короткий промежуток? Народ со всех сторон бежит к лесосеке, надо поторопиться. Гера зашагал, точно гонимый бурей, через гряды чайных кустов.
Одна только Найя, дочь Гочи, услыхав, что отец с кем-то подрался, долго колебалась, не зная, как ей быть. Сначала она не поверила. Но вот и вдова Мариам, ее соседка по работе, отбросила корзину и пустилась вдогонку за другими женщинами. Сердце Найи тревожно забилось, она сорвалась с места и побежала, придерживая подол платья, наполненный чайными листьями.
Гоча был обезоружен. Однако, несмотря на вмешательство Зосиме, разбушевавшиеся страсти не утихали. Правда, противники уже не пытались схватиться врукопашную, они крушили друг друга ударами более могучего оружия — словом. Тут Онисе оказался сильнее Гочи и наносил ему жестокие раны.
Происшествие с буйволицей давно уже было забыто. Словесная схватка приняла более широкий характер.
Онисе обличал Гочу от имени всего коллектива, вызывая сочувствие обступивших место боя колхозников. Он обвинял Гочу в измене общему делу, в том, что тот чуждается коллектива и отказывается участвовать в артельных работах.
— Почему Гоча Саландия никак не может понять, — с видом победителя говорил Онисе, обращаясь к крестьянам, — что скачи не скачи, а нас ему не обскакать? Все равно в конце концов к нам воротится…
Раздавшиеся со всех сторон сочувственные возгласы придали мужества Онисе, но особенно храбрился он потому, что в руках у него был топор на длинном топорище, между тем как легким топориком Гочи завладел Зосиме.
— Я ему говорю, и пускай не забывает, — продолжал Онисе все с тем же воинственным пылом, — сколько он ни бьется, без нас все равно дома не выстроит… Верно говорю, товарищи?
— Верно! — прогремело в воздухе.
— Пускай Гоча это раз навсегда запомнит. Не будь я Онисе, если говорю неправду! — закончил он обычной своей присказкой.
— Хо-хо-хо! — раскатисто прозвучало в ответ. — Знаю, отчего разрывается твое птичье сердце, сосед! Мой-то дом уже стоит, а своего ты даже не начинал. Зависть точит тебя, вот что!.. Не сегодня-завтра глаза у тебя и вовсе на лоб вылезут: мне только крышу перекинуть осталось, что ты на это скажешь, а?
— Скажу, что напрасно надеешься. Без хозяина рассчитал. Мы все тут отлично знаем, что у тебя есть, чего нет. Не обольщайся зря! Вот тебе мое слово: самый никудышный из нас — и тот тебя обскачет, а дом твой так и будет без крыши торчать. Запомнил? А ежели выйдет не по-моему, при всех заявляю: я от своей доли отказываюсь…
Онисе все больше накалялся от собственного красноречия. Он весь как-то взъерошился, шагнул к Гоче и взвизгнул:
— С кем ты, мужик, тягаться вздумал? С кем, спрашиваю я тебя? Протри глаза, оглядись как следует… Не осилить быку буйвола, рога обломает. Слыхал? Мы же — коллектив! Пойми — коллектив!
Онисе, упиваясь победой, прошелся несколько раз перед внимательно слушавшими его колхозниками. Затем снова обратился к Гоче. На этот раз в голосе его звучали покровительственные нотки:
— Еще раз советую тебе, сосед дорогой: не чурайся нас, работай, как мы работаем. Мы пни таскаем, и ты таскай; мы бревна катаем, и ты катай — тогда, пожалуй, отпустим тебе немного досок. А в противном случае…
— Да отсохнут у меня руки, если унижусь до того, что приму от тебя помощь! — отрезал возмущенный его поучающим током Гоча и презрительно глянул на него с высоты своего роста.
— Погоди, дай договорить, — перебил его Онисе, которому хотелось во что бы то ни стало закончить свою мысль уже не поучением, а угрозой: — А в противном случае, говорю, придется — не захочешь, так заставят — возвратить даже те доски, которые тебе до сих пор беззаконно отпускали с завода. Не будь я Онисе, если говорю неправду. Ты на что рассчитывал?
— Кто заставит? — крикнул, ощетинившись, Гоча. Однако в голосе его прозвучало столько тревоги и неуверенности, что он и сам удивился. Он резко повторил свой вопрос: —Да кто меня заставит, вот что скажи!
Его взлохмаченные брови взлетели вверх, он насторожился в ожидании ответа. Очевидно, угроза Онисе явилась для него полной неожиданностью. И Гоча сразу сообразил, что ее, пожалуй, не так уж трудно осуществить. Его даже зазнобило от этой мысли.
— Ты прекрасно знаешь, кто может это сделать. Нечего и спрашивать.
