Сейчас они летели все вместе, в одной группе. И оттого, что находились рядом, отличие было особенно заметным. Ю-88 коротконосый, с тяжелыми моторами, Ю-87 с торчащими шасси, каждое колесо которого прикрыто большим обтекателем. Недаром летчики сразу окрестили эти пикирующие бомбардировщики "лаптежниками" - казалось, будто у самолетов висят большие растоптанные лапти. Сзади группы носились "мессершмитты" с тонкими удлиненными фюзеляжами, получившие прозвище "худых".
Пятерка истребителей находилась выше группы противника, и фашисты пока не замечали наших из-за слепящего солнца.
Пять против тридцати!
Ведущий гвардии капитан Ефремов знал, что его летчики - опытные бойцы, почти у каждого на счету семь-восемь сбитых вражеских самолетов. Журин и Дахов участвовали в пятидесяти воздушных боях; храбрости, находчивости не занимать и Пескову с Лавейкиным. Да и сам Ефремов начал свой боевой счет еще в финской войне. Там он сбил пять самолетов противника, за что награжден орденом Ленина и медалью "За отвагу".
Пятерка истребителей устремилась в атаку. Казалось, рванулась в бой гигантская машина, управляемая одним мотором, одним сердцем, одной властной, умелой и сильной рукой.
На какую-то долю секунды фашисты оторопели. Беспорядочно сбросив бомбы, "хейнкели" собрались в круг, прикрывая друг друга. Но первая атака не прошла даром. Два горящих Хе-111 камнями рухнули вниз, остальные бомбардировщики обратились в поспешное бегство. "Юнкерсы" ринулись в бой, но тут же с малой дистанции две вражеские машины были сбиты. Подоспевшие "мессеры" накинулись на истребители. Гвардейская пятерка разделилась на две группы: Ефремов, Лавейкин и Песков связали боем фашистские истребители, а Дахов и Журин продолжали атаку отходивших "юнкерсов".
Двадцать пять минут длился неравный бой. Звук завывающих моторов смешивался с грохотом пушек и треском пулеметных очередей. Как молнии, носились наши истребители среди немецких машин, поливая их огнем из пушек и пулеметов - недостатка в целях не было. После особенно удачной атаки Иван Лавейкин сбил Ме-110, Ефремов - Ме-109. Еще один фашистский бомбардировщик после атаки Журина полетел к земле. Бой принимал все более ожесточенный характер. Сокрушительные атаки гвардейцев сломили фашистов, они пустились наутек.
У наших истребителей кончились боеприпасы, на исходе горючее. Собрав пятерку, Ефремов взял курс на свой аэродром.
С земли за воздушным боем следили сотни глаз наших солдат. Видел бой со своего командного пункта и командующий фронтом. Он приказал наградить гвардейцев боевыми орденами.
Все понимали, что решительность командира группы, его обоснованный расчет на внезапность предрешили исход боя. Когда отважная пятерка возвратилась на аэродром, каждый из однополчан хотел пожать летчикам руки. "Пять против тридцати. Сбито 7, потери - 0", - такая запись появилась в журнале боевых действий.
Слава полка крепла.
Многих летчиков и техников наградили орденами и медалями. Были свои Герои Советского Союза. Среди них комиссар эскадрильи Анатолий Соколов. В 1940 году он впервые встретился в Финляндии с вражескими самолётами. Сбил несколько машин, был награжден орденом Красной Звезды. За восемь месяцев войны в воздушных боях уничтожил восемь фашистских самолетов. Сто пятьдесят раз вылетал он на боевые задания. Его спасала исключительная выдержка, самообладание, находчивость. И, разумеется, отличное знание летного дела. В двадцать два года он по путевке комсомола поступил в Качинскую военную школу летчиков имени Мясникова, работал летчиком-инструктором, служил в строевых авиачастях, воевал с финнами. А сейчас - комиссар.
Все, что называется, влюбились в него с первого взгляда. Смуглый, худощавый, с живыми цыганскими глазами, он умел найти ключик к каждому, даже самому угрюмому и скрытному человеку. Носил неизменный кожаный реглан, поверх него шлемофон, пристегнутый к поясному ремню. Карту складывал гармошкой и засовывал за голенище левого сапога.
Соколов личным примером увлекал в бою других. В мирное время и в первые дни войны комиссары эскадрилий были летчиками. Затем, наверное, из-за нехватки командного состава, на эту должность стали назначать людей, не имеющих летного образования. Они тоже умело воспитывали личный состав, но только на земле. Занимались этим со всей серьезностью.
Наш комиссар говорил так, что заслушаешься. Речь его отличалась лаконичностью, выразительностью, страстностью большевика. Таким выступлениям мог позавидовать любой оратор. Соколов читал летчикам газеты и журналы, знакомил с положением на нашем участке фронта, делился боевым опытом. Любое дело спорилось у него потому, что брался за все с огоньком, от души, а душа была щедрая, широкая, словом, русская душа. Причем не чуждая лирики.
Как-то в годовщину Октября собрались в тесной столовой. Кто-то затянул хрипловатым басом: "В далекий край товарищ улетает".
Соколов пригладил руками непокорный смоляной чуб. Слегка прищурился.
Так где же, приятель, песня твоя?
Гренада, Гренада, Гренада моя!
