Но он в нерешительности. Помимо полупечального, полунегодующего выражения, на лице его также выражение неуверенности. Он колеблется, спорит с самим собой, как действовать дальше; может быть, уйти не попрощавшись? Он настолько рассержен, что готов вести себя неприлично; и если бы дело было только в вежливости, он не остался бы. Но дело не только в этом. Он считает, что имеет право знать причину.
И вот, когда он приходит к такому решению, ему предоставляется возможность. Попрощавшись с миссис Линтон, он возвращается к двери и стоит здесь со шляпой в руке, уже надев пальто. Мисс Винн тоже здесь, прощается с гостями, своими близкими друзьями, которые оставались в числе последних. Когда они уходят, он приближается к ней; она словно случайно задерживается у входа. Но это все притворство с ее стороны; на самом деле она заметила, что он задерживается, и несколько раз посматривала в его сторону, прощаясь с друзьями. И ее удивление тоже притворно, когда, отвечая на его приветствие, она говорит:
– Капитан Райкрофт! Я думала, вы уже час как уехали!
– Мне жаль, мисс Винн, что вы считаете меня способным на такую невежливость.
«Капитан Райкрофт» и «мисс Винн» вместо «Вивиана» и «Гвен»! Плохое начало, предвещающее еще более плохой конец.
Его ответ, почти исповедь, лишает ее преимущества, и она почти смущенно отвечает:
– О, конечно, нет, сэр. Но тут было так много народу, и в таком случае можно не обращать внимания на формальности.
– Верно. И, рассчитывая на это, я давно мог бы уйти, как вы и предполагали, если бы не…
– Если бы не что?
– Если бы не хотел поговорить с вами – наедине. Можно?
– О, конечно.
– Не здесь? – спросил он с намеком.
Она осмотрелась. Вокруг суетились слуги, ходили взад и вперед, из столовой выходили музыканты: там их кормили холодной дичью, ветчиной и поили остатками вина.
Приняв быстрое решение, но ничего не говоря, она спускается с крыльца; он следует за ней. Она не хочет оставаться здесь, где их все видят и многие могут услышать. У нее на руке индийская шаль – для прогулок вечером в саду; набросив ее на плечи, Гвин идет по гравийной тропинке.
Рядом проходят они в направлении садового домика, как ходили много раз раньше, хотя никогда не были в таком настроении; никогда не были так напряжены и молчаливы: ни словом не обмениваются, пока не доходят до павильона.
В павильоне есть свет. Отсюда до дома несколько сотен ярдов, но и здесь развесили лампы иллюминации; только горят они уже слабо.
Она заходит первой, он первым возобновляет речь, говоря:
– Был день, мисс Винн, когда я, стоя на этом самом месте, считал себя счастливейшим мужчиной в Хересфорде. Теперь я знаю, что это был обман, всего лишь печальная галлюцинация.
– Я вас не понимаю, капитан Райкрофт!
– О, нет, понимаете. Прошу прощения за то, что возражаю вам: но вы сами дали мне основания.
– Правда? Каким же образом? Прошу, нет, требую объяснения.
– Вы его получите; хотя вряд ли оно необходимо после сегодняшнего вечера.
– О, сегодняшний вечер! Мне кажется, вы так были заняты мисс Пауэлл, что вряд ли могли еще что-нибудь заметить. Так что же это?
– Не заставляйте меня вдаваться в подробности. Вы и так понимаете.
– Нет, не понимаю. Вы говорите о моих танцах с Джорджем Шенстоном?
– Не только о танцах – вы весь вечер провели с ним!
– Неудивительно: я видела, что вы предоставили мне свободу! К тому же вы, вероятно, знаете, что мой отец был старинным и близким другом его отца.
Она говорит это успокаивающим тоном, видя, что он действительно расстроен, и думая, что игра противоречий зашла слишком далеко. Он показал ей свои карты, и с быстрым женским инстинктом она видит, что мисс Пауэлл среди них не козырная карта. Будь его проницательность так же остра, как ее, ревнивая ссора тут же кончилась бы, и между ними восстановились бы доверие и дружба крепче, чем раньше.
К несчастью, это не так. Все еще не понимая ее и не сдаваясь, он насмешливо отвечает:
– Полагаю, дочь вашего отца намерена продолжить близкое знакомство с сыном его отца; но это не очень приятно тому, кто должен стать вашим мужем! Если бы я думал так, когда одевал вам кольцо на палец…
Прежде чем он успел закончить, она срывает кольцо с пальца и, выпрямившись во весь рост, с горечью говорит:
– Вы оскорбляете меня, сэр! Возьмите его назад!
С этими словами она бросает кольцо с бриллиантами на старый расшатанный стол, а со стола оно падает на пол.
Он не готов к такому повороту, который вызван его собственной резкой речью. Испытывая сожаление, но одновременно слишком раздраженный, чтобы сдерживаться, он вызывающе отвечает:
– Если вы хотите конца, пусть так и будет!
– Да, пусть будет!
И они расстаются без дальнейших слов. Он, будучи ближе к двери, выходит первым, не обращая внимания на кольцо с бриллиантами на полу.
Она тоже о нем не думает и не притрагивается к нему. Даже если бы это был Кохинор[101], ей было бы все равно. Большая драгоценность – единственная любовь жизни – грубо раздавлена, и с разрывающимся сердцем она опускается на скамью, закрывает лицо шалью и плачет, пока ткань шали не пропитывается слезами.
