«Я попрошу», «велю принести» — подобные фразы она говорила довольно часто и потом шла, приносила. Она не шутила. Собственно говоря, этим намеком на шутку можно было описать всю ее жизнь, жизнь барыни, большую часть которой ей пришлось пробыть тягловой лошадью, а последующую — просто вьючным животным.
— Вы держите меня просто как служанку? — Да, а что?
Рубец лежал за порогом, в гостиной — дымящийся чай, печенье, салфетки, сахар-рафинад, серебряные чайные ложечки. Тони, счастливый, готов был бы ради нашей матери сделать все. Он продолжал приносить рубец, который позднее нам все же удалось заменить на вырезку. Но — в промежутке — была еще мозговая кость!
При страждущем взгляде Тони на мою мать я впервые подумал о ней как о женщине, а мозговая кость заставила подумать об отце как о настоящем мужчине. Таким он и должен быть. Добывает, решает, снабжает, распределяет.
— На запах кости мозговой сбираются звери ночные, — объявлял наш отец, церемониально усаживаясь в кухне за стол, перед ним — большая кастрюля, вокруг — мы, с шумом-гвалтом, вытягиваясь на цыпочках, боясь не успеть. — Место, — с напускной строгостью оглядывался он вокруг, а затем, как оперирующий хирург (или пастор во время мессы), поднимал вверх обе руки. — Скальпель, мой ангел! — бросал он матери, участвовавшей в представлении скорее пассивно, радуясь нашей, ее детей, радости, радости ее мужа, демонстрирующего в этот момент, как прекрасна и замечательна жизнь и что он — этой жизни хозяин, и повелитель, и покровитель нашего маленького отряда, которому он вот сейчас, сей момент, покажет, что прелесть и замечательность жизни можно найти во всем и везде, вот, пожалуйста, даже в этой говяжьей лытке!
— Салфетку! — командует он, и мать неожиданно — опять неожиданно — подает ему не какую-то многострадальную и тысячу раз использованную кухонную тряпку (среди коих были даже пеленки!), а сверкающую, блистающую белизной плотную дамастовую салфетку с заметным издалека вышитым фамильным гербом с одиннадцатизубцовой короной,
И вот наконец! В громадной руке отца появляется громадная мозговая кость, он держит ее над заранее приготовленным блюдом и, приподняв правую, сжатую в кулак руку, наносит удар! Но какой? Не по кости, конечно, как мы ожидали, а по запястью руки! За этим движением мы наблюдали разинув рты. Вот это да! А впрочем, некоторый опыт общения с народом плюс знание физики… После первого же удара обычно вываливался огромный кус мозга, и мы, словно по сигналу, тут же окружали стол, и начиналась спокойная, но все же волнительная суета.
— Хлеба, быстро! — командовал наш отец, потому что необходимые для настоящего пира гренки почему-то всегда запаздывали; ненадолго, но все же. — Гренки хороши только с пылу с жару, иначе — не то.
Первый кусок доставался всегда ему, мать отрезала желтоватый подрагивающий ломтик, церемониально посыпала его солью, паприкой, черным перцем и, словно первое причастие, преподносила его отцу. Закрыв глаза, тот долго смаковал первый бутерброд, проглатывал, ждал и наконец кивал:
— Не отравлено.
Нам приходилось поторапливаться, пока мозг не остыл. Как будто, остынь он, это было бы величайшей трагедией в мире. Остынет — и нам конец, почему-то казалось нам. Вот мы и спешили. И только в самый последний момент замечали, и мы и отец, что Мамочка не съела еще ни кусочка. Тут мы, конечно, спохватывались, предлагая ей то, что еще оставалось, — это были и в самом деле остатки, какие-то темного цвета клочки-ошметки, но тоже вкусные, и наша мать была ими вполне довольна.
