Машина отца подъехала к трехэтажному зданию из красного кирпича. Едва только тонкая нога Вайолет ступила на хрустящий гравий, девушка сразу же поняла, что здесь будет забавно. На территории лечебницы Брайерклифф не росли цветы, но были унылые отверстия клумб, заполненные не то старым отголоском растений, не то просто мусором. Возможно, в расцвете своих сил красный кирпич Брайерклиффа, сейчас покрытый старым мхом и жёлтым грибком, был ярче и целее, высокий забор чернее, а поразительно чистые прозрачные окна с решётками доброжелательнее. На широком крыльце с кое-где разрушенными ступеньками стояла высокая девушка в чёрном одеянии монашки. Её волосы были скрыты, и только светлая челка нелепо-озорно падала на её низкий лоб. Глубоко посаженные тёмные глаза пристально смотрели на Вайолет, то ли изучая, то ли вспоминая. У Хармон было такое ощущение, что, вдоволь насмотревшись на её непримечательную внешность, монашка протянет: «А-а… это ты?» Тёмные тонкие губы были сжаты, а щёки закушены — то ли от волнения, то ли от раздражения. Скорее всего ей было не больше тридцати, но, кажется, постоянные гнев и раздражение оставили на монашке холодный отпечаток времени, слишком большого и длинного для неё. Вайолет не совсем понимала почему, но ей казалось, что девушка куда старше, чем хочет казаться. Следствие ли это чрезмерного ума или жести и постоянных отказов богоугодной жизни? В какой-то момент — а когда именно, она не поняла — Вайолет пожалела высокую худощавую фигуру монашки, её синие глаза, окружённые частыми ресницами, загнутыми на концах, её тонкие костлявые руки с реками вен и даже шрамик, находящийся между устьем синего кровеносного сосуда и широким началом большого пальца.
— А, сестра МакКи! — воскликнул Бен, вытаскивая вещи из багажника машины. Вайолет заметила, как он быстро осмотрелся в поисках персонала больницы, который мог бы помочь ему с чемоданом. После того, как багажник с громким хлопком закрылся, на лице монашки неожиданно резко отстраненная раздраженность сменилась холодным дружелюбием. Хотя Вайолет показалось, что сестра МакКи вряд ли являлась самоотверженным и открытым всему миру членом общества. Скорее, замкнутым и хранящим тысячи тайн. Так, сделав несколько умозаключений за пару минут, Вайолет начала это долгое и усердное копание в тёмной личности худощавой фигуры перед ней.
— Мистер Хармон, — учтиво кивнула монашка, впившись глазами-буравчиками в длинное, типично американское лицо Бена.
Тенью Вайолет проследовала за отцом, который разговаривал об оплате с сестрой МакКи. При этом он стоял на три ступени ниже, чем монашка, и потому смотрел на неё снизу вверх. Вайолет пыталась думать, что эта абсурдная ситуация её совершенно не коробит: отец, упекший её в психушку, в которой управляющая вызывает совершенно смешанные чувства; её странная попытка суицида; странные клумбы с сухими цветами и вся другая чушь, которой жизнь подростка не должна быть наполнена. Этот красный кирпич, сине-черные глаза, старый мох — все это не должно присутствовать в скромной жизни Вайолет; все чужое. И только гаденькая улыбка отца и его вечные никому не нужные лесть и деловитость являлись маленьким кусочком уже знакомой мозаики.
Пока Вай неловко мялась возле отца, к ней тихо подбежал кто-то, кто по определению быть тихим не может. Странной формы лысую голову, более напоминающую вытянутую тыкву, венчал редкий каштановый хвостик, прихваченный нелепым розовым бантом. С одного непропорционально большого уха свисала серьга, сделанная, скорее всего, из меди. Это ухо распухло и покраснело — видимо, пациентка (а это была именно она) сама проколола себе его. На её низкое крупное тело был надет старый розовый халат в жёлтый цветочек. Она резко дергала Вайолет, цепко хватаясь за её мягкий кардиган и нелепо поднимая вверх и вниз чёрные клочковатые брови, которые бывают обычно у шестидесятилетних стариков с сарделькообразными пальцами.
— Поиграй со мной! Поиграй со мной! — заголосило создание гаденьким голосом, больше напоминающим кряхтение. Вайолет взглянула на нее сверху вниз, сжимая бледные губы и хмуря светлые брови. Она напряженно уставилась на уродство перед ней, которое, как ни странно, жалости не вызывало. Вайолет боле нравилось сочувствовать высоченной фигуре в чёрном одеянии, чем хохочуще-дергающеемуся нечто.
— Отстань, Пеппер, — лёд сестры МакКи осадил жуткую пациентку, и она, сжавшись и закивав со скрипучим повторяющимся: «Да-да-да-да-да…» — проскользнула мимо монашки в дверь.
— Она безобидна, надеюсь? — спросил Бен, ежась и поглядывая на спокойную Вайолет. Сестра МакКи отошла с дороги и позволила Хармонам пройти в Брайерклифф. Он встретил их душным застоем и запахом хлорки с пылью.
— Безобидна?.. — то ли спросила, то ли ответила монашка, растягивая губы в короткой жуткой улыбке, которую Вайолет предпочла не замечать. И Бен тоже.
