Я повернулась на каблуках и рванула в коридор. Кровь гремит в ушах. Горло сдавливает ком. С каждым шагом я жду взрыва, жара, поражающих элементов, рвущих кожу, жир и мышцы, волны, которая переломает мне кости, собьет с ног и впечатает в стену. Мое перекошенное паникой лицо отражается в стеклах входной двери и увеличивается с приближением. Я словно смотрю на себя глазами насекомого.
Звук ключа в замке напоминает выстрел.
Дверь приоткрывается, когда я добираюсь до нее. Я чувствую воздух с улицы пальцами, обвившими косяк, и в какой-то момент думаю: «Потяни, открой ее, выбирайся, беги. Это займет всего секунду».
Но у меня нет секунды. В стекле я вижу расплывчатое отражение женщины позади, она приближается, и, несмотря на искажение, я замечаю, что она лезет рукой в куртку. Я толкаю дверь всем телом, и она захлопывается.
Отшатнувшись, папа издает испуганный вскрик:
— Эми? Что, черт возьми…
— Папа, БЕГИ! — кричу я. — ТУТ ЖЕНЩИНА С БОМБОЙ! БЕРИ ЧАРЛИ И БЕГИ!
Он замирает, но только на миг, а затем я вижу сквозь стекло, как его размытый силуэт поворачивается к двери спиной. Он хватает Чарли одной рукой, поднимает и бросается прочь по дорожке, и галстук летит позади него.
Затуманенным слезами взглядом, дрожа от адреналина, я замечаю, как ее рука нависает над моей. Кажется, она передумала и решила похлопать меня по плечу. От ее прикосновения все мое тело напрягается, как у добычи хищника.
— Я рада, что ты так поступила.
Я смотрю через плечо. В ее глазах сочувствие. В моей сфере деятельности я часто встречаю сочувствие, но ее — подлинное, в двадцать четыре карата.
— Это было нелегко.
Я молча смотрю на нее. Что она хочет от меня услышать?
— Справедливо. Ты права. Мне жаль.
Она достает из куртки не кнопку, не пистолет, не взрывное устройство, а небольшую катушку блестящего металлизированного скотча.
— Извини, — говорит она. А потом проталкивается вперед, словно в метро в час пик, разматывает скотч и заклеивает проем между дверью и коробкой от правого нижнего угла вдоль верхнего наличника и вниз до самого пола, пока не заделывает все щели. Только теперь я замечаю, что по обе стороны от двери вдоль плинтуса проходит та же лента.
— Ну вот, — говорит она. Ее плечи заметно расслабляются, и она выпрямляется, словно только что сняла с себя тяжелый рюкзак.
— Цепь замкнута.
Я снова смотрю на гнездо проводов, торчащих из ее куртки. Среди них я замечаю маленький зеленый огонек, которого не было раньше.
Я чувствую, как пересыхают губы. Похоже, меня сейчас стошнит. Я следую взглядом за линией скотча вдоль плинтуса. Он исчезает за каждым дверным проемом и вновь появляется на другой его стороне.
Она следит за моим взглядом и кивает.
— Умная девочка, — одобрительно говорит она. — Это похоже на провод. Непрерывный контур проходит через каждую комнату в доме. Теперь, когда цепь замкнута, если ее нарушить, она отправит радиосигнал и…
Она тактично избегает дальнейших объяснений, но ее взгляд падает на жилет с бомбой.
— Значит, — говорю я хрипло. По моему горлу будто прошлись теркой. — Ты заклеила…
— Каждую внешнюю дверь и окно, — она застенчиво улыбается. — На это ушло все утро. Пришлось доделывать в спешке, но я знала, что у меня есть как минимум пара часов.
— Что? Что ты… ты имеешь в виду, что… — Я затихаю.
Испытываемый ужас, должно быть, отразился на моем лице, потому что она скривилась.
— Извини, — говорит она. — Да, ты опубликовала время похорон, что было весьма критично для этой работы.
Мне не хватает воздуха. Я прислоняюсь спиной к двери и медленно съезжаю вниз, глядя на скелет женщины с бомбой с извиняющейся улыбкой.
— Ты оставила входную дверь открытой… — мой голос охрип, а горло горит от крика.
— Ну, ты должна была войти. Какой смысл быть тут без тебя.
— Что бы ты сделала, если бы я не добралась до дома первой? Если бы это был папа или Чарли?
Улыбка меняется с извиняющейся на горькую, но все еще остается на ее лице. Как будто она носит эту улыбку как щит: чем хуже новости, которые она должна сообщить, тем сильнее она цепляется за нее. Она неспешно лезет в куртку и достает оттуда маленький черный пистолет с коротким стволом. Я отскакиваю от двери.
— Только если бы они отказались оставить тебя, — говорит она, как будто это должно меня успокоить, а потом хмурится. — Вряд ли с этим были бы проблемы: твой отец рванул как ошпаренный. Мне кажется, это не самый достойный поступок по отношению к единственной дочери.
Во рту кислый металлический привкус, словно я прикусила щеку.
— Он защищал Чарли.
— О, несомненно.
Ее голос мягок, но резко контрастирует с выражением лица, и в какой-то момент у меня пролетает мысль: «Она злится — нет, она в бешенстве. В бешенстве от того, что он оставил меня».
