Симонов шел с Хикметом по коридору и, как обещал, переходил из комнаты в комнату. В машинном бюро дорогого гостя с нетерпением ждали три пожилых сотрудницы. Особенно волновалась Любовь Яковлевна, женщина на редкость эмоциональная. Она уже заранее растроганно всхлипывала. Наконец дверь открывается, входит Симонов и говорит:
– Вот наше машинное бюро. Тут надо бы пробковую прокладку сделать – для звуконепроницаемости…
Повернулся к Хикмету, а его нет. Оказывается, в тот момент, когда Симонов вошел в машбюро, международники взяли гостя под руки и повели по пожарной лестнице на свой этаж наверх. Симонов комически развел руками, давать объяснения было некому, и ему ничего больше не оставалось, как последовать за Хикметом.
Напрасно Любовь Яковлевна кричала международникам: «Немедленно отдайте нам Назыма Хикмета!»
Бедная Любовь Яковлевна умоляет меня сквозь слезы:
– Вы должны сказать Симонову, чтобы он все-таки пришел к нам с Хикметом!
– Кто я такой, чтобы ему указывать?
– Ну тогда обещайте: если вы его увидите – скажете.
– Обещаю.
Продиктовав машинистке слова Хикмета о Маяковском, я пошел в библиотеку проверить цитату. Здесь я опять увидел Хикмета. Он стоял с подаренной папкой в руках, у него было усталое лицо.
Библиотекарша, женщина активная, энергичная, рассказывала ему с какой-то изощренной обстоятельностью, как они хранят книжные фонды…
– Назовите имя какого-нибудь деятеля, – наступала она на Хикмета.
– Я даже не знаю, товарищ.
– Ну хорошо, я сама назову: Черчилль! – Ее голос громко зазвенел: – Дайте мне персоналию на «Ч».
Ей дали соответствующий ящик. Она стала быстро перебирать карточки.
– Вот… Чайковский… Чаковский… Чуковский… Так… Черчилля, правда, нет, но зато есть Чивилихин.
– Очень интересно, товарищ.
Хикмет хочет уйти, но неутомимая библиотекарша говорит:
– А теперь я вам покажу наш предметно-тематический каталог.
Назовите какую-нибудь отрасль промышленности!
– Я даже не знаю, товарищ.
– Ну ладно, пусть будет «Кораблестроение». Хорошо? Дайте мне предметный на «К»!
Ей дают. Снова роется в ящике.
– Вот… Ка… Ко… Ку… «Кораблестроения», правда, нет, но зато есть «Кустарная промышленность».
И с радостным видом:
– А теперь я вам покажу, как мы храним периодику!
– Очень интересно, товарищ.
Назым слушал все с безропотностью воспитаннейшего гостя.
Неподалеку стоял Симонов. Я подошел к нему.
– Константин Михайлович, там машинное бюро просто рвет и мечет.
– А что такое?
– А вы вошли с Хикметом, но его… увели.
– А-а… Понимаю.
Выражение лица у него примерно такое: мне бы ваши заботы. Он говорит:
– Я попрошу таким образом. Я зайду, и Хикмет зайдет. Так что передайте, пожалуйста, машинному бюро, чтобы оно, во-первых, не рвало и, во-вторых, не метало.
И действительно, спустя какое-то время Симонов снова входит к машинисткам вместе с Назымом Хикметом, которого на этот раз уже никто не умыкает.
И опять он произносит:
– Вот наше машинное бюро. Тут надо бы пробковую прокладку сделать – для звуконепроницаемости…
Любовь Яковлевна, копившая слезы с утра, уже не владея собой, выбегает:
– Товарищ Хикмет, если бы вы знали, сколько мы слез пролили ради вашего освобождения!
Все растроганы. В эту минуту в машинное бюро входит сотрудник редакции Константин Лапин. Он большой любитель реприз, которые выпаливает с ходу, даже не успевая додумать до конца. Так и на этот раз. Показав гостю на трех старушек машинисток, он почему-то заявляет – бодро, весело, громогласно:
– Товарищ Хикмет, посмотрите, какие у нас машинистки красивые!
Назым на них внимательно посмотрел. Безукоризненная вежливость гостя столкнулась с неподкупной совестью художника. После некоторой внутренней борьбы он сказал:
– Это так всегда бывает, товарищ.
Рассказывая мне об этом, Любовь Яковлевна, смеясь и всхлипывая, все допытывалась:
– Ну как вы думаете – что он этим хотел сказать?
Приезжаю в Дубулты, в латвийский Дом творчества. Первой встречаю Мариэтту Сергеевну Шагинян. Она меня приветствует:
– Здравствуй, Бершадский.
Я говорю, что я не Бершадский.
Она:
– Все, что вы говорите, не имеет никакого значения. Дело в том, что я не надела слуховой аппарат и ничего не слышу.
Я понял, что продолжать разговор бессмысленно, и мы разошлись. Спустя некоторое время мне говорят:
– Что ж ты Мариэтту Сергеевну чуть до сердечного приступа не довел? Мы ей сказали, что она ошиблась. И когда она поняла, что это был ты, она заплакала: «Я не узнала моего любимого Паперного! Я начинаю стареть!»
Это в ее 80 лет…
Потом встречаю опять Мариэтту, но на этот раз уже со слуховым аппаратом. Она мне говорит:
– Бершадский! Я такая старая. Я тебя вчера приняла за Паперного.
Я, чтобы переменить эту тупиковую тему, говорю:
– Вам привет от Аси Берзер.
Мариэтта Сергеевна:
– А она жива?
Как будто я с того света явился…
Разговор опять заклинился.
