По воскресеньям, средам и четвергам Эдди никогда не уходил из редакции раньше часа или двух ночи. «Норт кост ньюз» выходила трижды в неделю, и ему казалось, что номер так и не выйдет, если некому будет сидеть в редакции, пока крутятся печатные машины. Он знал, что издателя Стюарта Уинкля не очень-то заботит остальное, если реклама уже на месте, но это неправильно, думал Эдди. А вдруг что-нибудь случится или пойдёт не так? Даже здесь, на краю света, в последний момент может подвернуться какая-нибудь сенсация, и её надо будет кому-то описать и поместить в номер. Вообще-то, надежды Эдди на подобное событие, весьма высокие шесть лет назад, теперь уменьшились настолько, что ему приходилось делать сознательное усилие, дабы напоминать себе о них. На деле же ему просто нравилось прочитывать свою редакторскую колонку, прежде чем отдавать её в номер выпускающему.
В ту ночь, в среду, он прочитал собственный текст и взревел: «Где она?». «Она» — это Руфи Дженсон, и она переправила в статье «частоту» на «чистоту». Пылая от гнева, Эдди промчался по комнатам редакции и поймал Руфи возле двери как раз в тот момент, когда она набрасывала на свои узкие плечи плащ-накидку. Она была худа, очень коротко подстриженные волосы слишком близко прилегали к голове, и она его очень боялась. К тому же, с горечью подумал Эдди, она сумасшедшая, иначе не стала бы три ночи в неделю дожидаться, когда он поймает её у выхода и начнёт размазывать по стенке.
— Почему вы не заглянули в чёртов словарь? Почему вы правили мою рукопись? Я разве не говорил, что сверну вам шею, если вы снова к ней притронетесь?
Она всхлипнула и с ужасом посмотрела мимо него, заглядывая через холл в комнату.
— Я… простите. Я не хотела… — Потом быстро, словно капелька ртути, она выскользнула на улицу прямо в завывающую бурю. Хорошо бы, подумал он, этот проклятый ветер унёс её в Австралию или ещё куда подальше.
Ветер с воем пронёсся по комнате, разлетелись листы бумаги, закачалась на цепочке лампа. Эдди захлопнул дверь и обозрел пространство вокруг себя, ненавидя в тот момент каждый его дюйм. Три стола, рассеянные по полу бумаги, которые миссис Рондейл потом выметет, потому что подобная участь постигала всё, оказавшееся на полу. Кроме мусора. Кажется, она его не замечала вовсе. Соседняя дверь вела в типографию; машины работали, дело делалось, но люди, готовившие газету, уже ушли. Руфи всегда уходила предпоследней, затем Эдди. Возвращаясь в свою каморку, он пнул ногой стул и смял в руке ещё сырой от краски газетный лист, хорошо при этом зная, что краска испачкает ладони.
Он знал также, что дверь в типографию сейчас приоткроется и снова тихо закроется, а работники начнут говорить, что Толстый Эдди опять разбушевался. Он знал, что они за глаза называют его Толстым Эдди, или даже похуже, и ещё то, что никому на свете кроме него нет никакого дела до «Норт кост ньюз». Он сидел за столом, хмуро глядя на статью — одна из моих лучших, подумал он — а слово «чистота» пялилось на него с листа; ничто другое он не замечал. Фраза была такая: «В это время года штормы обрушиваются на побережье с такой регулярностью, с такой частотой, что кажется, будто море и воздух столкнулись в решающей схватке». Он немного остыл, но отложил статью и прислушался к Верту. Весь вечер он слушал по радио сообщения со всего побережья, ожидая новостей о разрушениях, перебоях с электроэнергией, крушениях, о чём угодно. К полуночи он решил, что это всего лишь обычный тихоокеанский шторм и подписал номер в печать. Всё, как и раньше: шоссе номер 101 залито водой там-то и там-то, дерево или дорожный указатель повалены там-то, никто не погиб…
Ветер взвыл, успокоился, перевёл дух и завыл снова. Совсем как мальчишка со свистком. И по всему побережью люди вели себя как родители, повидавшие на своём веку слишком много мальчишек со свистками. Не обращай на него внимания, пока он не уйдёт, а потом занимайся своим делом — такое было у них отношение. Эдди был из Индианаполиса, где событием был штормовой ветер со скоростью 80 миль в час. Шесть лет, прожитые на побережье, не изменили его. Боже, даже ведь такой шторм просто обязан стать событием!
Всё ещё хмурясь, он надел дождевик из чёрной непромокаемой материи, закрывавший его до самых пяток. Затем добавил чёрную широкополую шляпу и приготовился встретиться с непогодой лицом к лицу. Он знал, что кроме прозвища Толстый Эдди у него есть и ещё одно — Горный Человек.
Он приехал в «Таверну Коннелли», пропустил пару стаканчиков, одиноко сидя в угрюмой тишине, а затем, когда в два ночи бар стали закрывать, предложил Трумену Коксу подбросить его домой.
