— Не выгонит. Передай ей привет, завтра увидимся. — И чтобы закончить разговор, крикнул Петру: — Ты скоро там? Ведь завтра рано вставать.
Спали беспокойно, тревожно: боялись проспать. Петро раза три вскакивал, чиркал спичкой, смотрел на часы, и Гинзбург тоже просыпался, а потом долго не мог уснуть: как ни бодрился, как ни заставлял себя быть веселым и беззаботным, все же не мог забыть товарища Ольгу…
Еще не прорезался рассвет на востоке, как они уже были на ногах. Умылись холодной водой, наскоро позавтракали, вышли во двор. Брели по темной улице, мимо сонных хат, которые уже продирали заспанные, красные после сна глаза, недовольно поглядывали на прохожих: кого это черти носят так рано?
Петро сразу же подался к локомобилю. Гинзбург остановился, поджидая людей.
Прямоугольный ток со всех сторон окружали большие и малые скирды — как у кого уродило, кто сколько посеял. Стояли, смотрели на маленькую в сравнении с ними молотилку и будто покачивали своими островерхими головами: «Как же ты, бедняжка, справишься с нами?» — «А вон того видели!» — хвастливо показывала на локомобиль молотилка. Локомобиль же не вмешивался в их немую перепалку: раскрывал ненасытную пасть, глотал полено за поленом, и в его огромной черной утробе уже гудело, булькало, шипело, а над трубой, в густой металлической сетке, бились искры. Сетку эту приделал к трубе Петро, чтобы уберечься от пожара. Колдует возле локомобиля с масленкой в руках, кому-то кричит:
— Ремень принес?
— Нет.
— Почему не принес?
— Так вы же вчера говорили — только отнести… Но чтобы приносить…
— А голова у тебя для чего на плечах? — сердился Петро. — Беги сейчас же за ремнем, чтобы одна нога была там, вторая тут!
— Да побегу.
И мимо Гинзбурга медленно проплыла фигура мужика.
Из-за локомобиля лохматой тенью выплыл дед Хлипавка. Кожух шерстью наверх, чтобы не кусали блохи, шапка, как тяжелая верша, надвинута на уши, через плечо вместо ружья большая дубинка. Просил у Ганжи ружье для такого серьезного дела, так разве он понимает! «И не просите, дедушка, не дам! Не хватало еще, чтобы вы хлеб и людей сожгли!» — «Так чем же я буду стрелять, если воры полезут?» — «Сделайте из бузины пукалку да и стреляйте хоть до самого утра…» — «Да чтоб тебя леший застрелил, коль ты так над стариком глумишься!» Пошел к вербам, вырезал увесистую палку со здоровенным, как детская голова, набалдашником на конце, мстительно думая: «Ну, подожди же, Василь! Придешь ночью проверять, как дед стережет, я тебя и припечатаю! Так угощу, что и внукам закажешь, как над стариком насмехаться! А скажу, что не разобрал в потемках, думал, что вор…»
Но Ганжа так и не явился, как его ни ждал дед. Вот и пришел дед к локомобилю с неопробованной дубинкой.
— Доброго здоровьица, товарищ секретарь!
— Здравствуйте, дедушка! Как спалось?
— Не мог я нынче спать, стерег народное добро!
К локомобилю стали подходить мужики. Степенно здоровались, вынимали кисеты, закуривали. Женщины сбились поодаль, посматривали на Гинзбурга, тихонько перешептывались, посмеивались.
— А вон и председатель наш идет, — первым заметил Ганжу дед Хлипавка. — Да еще и с председательшей… Видать, проспали…
— Да оно и не удивительно! — лукаво поддержали мужики. — Возле молодой женушки…
— Кха-кха… Да и крепкий табак у тебя, Свирид! Где он такой и растет? — Это уже приближался к ним Ганжа.
Гинзбург покраснел, словно над ним незлобиво подшучивали мужики. Ганжа был побритый, кожанка нараспашку, в чистой сорочке. Бодро поздоровался со всеми. Ольга присоединилась к женщинам, по-видимому, не хотела выделяться среди них. Что-то сказала им, очевидно очень смешное, потому что женщины так захохотали, что мужики удивленно посмотрели на них. И Гинзбург был искренне рад, что Ольга сейчас не подошла к нему: пусть потом, позже, когда он немного свыкнется и будет лучше владеть собой.
— Все собрались? — спросил Ганжа.
— Да вроде бы все.
— Так будем начинать. У тебя, Петро, все готово?
— Нет ремня.
— Украли?!
— Не хватало еще, чтобы украли!.. Сказал этому стервецу, чтобы на ночь взял домой, так он и приперся сегодня без ремня… Так я потурил его назад.
— Ну, тогда скоро придет, — успокоил Ганжа. — А тем временем надо расставить людей.
Пока судили-рядили, с какого стога начинать (каждый из хозяев мялся, хотел, чтобы испробовали вначале на чужом), вернулся и помощник Петра. Притащил тяжелый ремень, бросил на землю возле локомобиля:
— Нате, чтоб его черт взял!
Начали со стога Володи, — он сам сказал: «Начинайте с моего». Взобрался вместе с Нешеретом на стог сбрасывать снопы, а внизу с огромными вилами стали Ганжа, Протасий и Гинзбург, чтобы подавать к молотилке. Приходько с женой стали возле барабана, который ощерился острыми, загнутыми вниз зубьями.
Ганжа хотел было послать Гинзбурга на скирду, где полегче, но тот уперся, остался внизу.
— Ты же хотя на голову что-нибудь надень. А то набьется остей — до весны не вычешешь!
— Вычешу, — упорно взмахнул головой Гинзбург, беря вилы с длинной рукояткой. — И не гляди на меня так жалостливо, а то вилами огрею!
