— От сала, сынок, копыта растут, — ответил Иван. — С салом и дурак картошку съест, а ты без сала попробуй. Вот тогда и увидим, какой ты молодец!
Дети Приходька все были молодцами: не успел Иван и оглянуться, в чугуне только черная водица на дне осталась!
— Х-ху! — отдувался Иван. — Так, очевидно, и цари не ужинали! Теперь и запить не грех.
Поднялся, подошел к большому деревянному ведру, повел за собой цепочку сыновей. Пили по очереди, по старшинству, вслед за отцом расхваливая:
— Вку-у-сна-ая!..
Иван весело смотрел на сыновей, которые, слава богу, не болели, не чахли, росли как из воды. То ли потому, что они унаследовали от никогда не унывающего отца веселый, беззаботный характер, то ли потому, что удались в мать с ее богатырским здоровьем, у которой и сейчас горит на щеках девичий румянец, или шли им на пользу и постная пища и вечные недостатки. У других дети болеют, умирают, Ивановых же не берет ни чума, ни лихорадка; выбегают босыми в самый лютый мороз, у проходивших мимо людей даже дрожь по спине пробегает, а им хоть бы что.
Поэтому Иван весело посматривал на сыновей, на жизнестойкое семя свое, которое, закаленное, будет расти хоть на камне, и в его глазах светилась большая любовь.
— Хлопцы, а кто поедет на ярмарку с отцом?
— Я поеду!.. Я!.. — дружно закричали сыновья, окружая отца.
Даже самый младший, если не считать того, что в колыбели, и тот тянулся к нему, протягивал ручонки из-под длинных рукавов сорочки, спадавших ему на плечи.
Федора, услышав, о чем говорят, подступила к мужу с кулаками.
— Да ты что, совсем с ума спятил? Не пущу! И не проси, не пущу!..
Иван и не просил, лишь подмигнул сыновьям. А те тут же окружили мать, стали дергать ее со всех сторон — у Федоры голова кругом пошла! Крик, шум, плач. Один дергает за рукав, другой тащит за юбку, она не знает, к кому и поворачиваться, кому заехать по затылку.
— Бери! — не выдержала наконец Федора. — Хоть и того, что в люльке, бери! Скройтесь только с моих глаз, чтобы я вас больше не видела!
Вот так и выехал ни свет ни заря Иван Приходько со своими сыновьями. Самого младшего, правда, не взял. Закрыв за ними ворота, Федора приготовила им на ужин полную макитру вареников, а сама взяла ребенка из колыбели и отправилась к сестре на хутор.
В город приехали, когда уже совсем рассвело.
Местечко лежало внизу, и к нему со всех сторон спускались возы, арбы, телеги, запряженные лошадьми и волами, тащились пешком мужчины и женщины с узлами, с корзинками на плечах и за плечами. Все они стекались к огромной площади, опоясанной рундуками, стойками, лавками, которая гудела, покачиваясь от бесчисленного множества людей.
Иван, продав пшеницу, не потащился сразу домой, не покупал и водки, а поехал все-таки на ярмарку. Поставил свой воз на краю выгона, между другими подводами, распряг коня, бросил ему сена, приказал сыновьям:
— Вы же смотрите — ни шагу отсюда! А то цыгане украдут. А захотите есть — вон сумка с хлебом и луком…
— Да она же, тато, пустая!
— Как пустая? — вытаращил глаза на старшего сына Иван. — Я же сам туда две буханки хлеба вбросил!
Дернул сумку — она так и взлетела в воздух. Съели! Уписали еще в дороге, да так, что отец не слыхал и не видел! Ну и детки! Ишь, сидят, невинно смотрят на отца, будто они тут ни при чем!
Потряс-потряс Иван сумкой, будто все еще надеялся, что оттуда что-нибудь упадет, а потом бросил ее на воз, сказав сыновьям:
— Ждите теперь, пока отец принесет вам что-нибудь!
Да и махнул на ярмарку: если уж на плуг не хватит денег, так хоть что-нибудь купить. Не возвращаться же домой с пустыми руками!
А там народу, такая толчея, словно съехались со всей Полтавщины да еще и из других губерний. Человеческая волна подхватила, закружила, увлекла Ивана, бросала туда-сюда, носила от берега к берегу, да он и не сопротивлялся, потому что его все интересовало, ко всему хотел прицениться, примериться. А над этим человеческим морем яркими всплесками неслись звонкие голоса:
— Пирожки! Кому пирожков!..
— Покупайте горшки, миски, кувшины, макитры!..
— Девчата, а ну-ка, сапоги! На подковках, со звоном!
— Бублики, бублики! Пара — пятак! Пара — пятак!..
— Эй, налетай, дешево продаю! Себе в убыль, вам в прибыль!..
А с другой стороны протяжное, жалобное, еще с детства знакомое Ивану:
— Пода-айте христа ради! Православные, не пожалейте копеечки!..
И уже по-новому, нахально-весело, охрипшим, проспиртованным голосом:
— Граждане, пожертвуйте!
А Иван дальше и дальше — мимо рундуков и прилавков, увешанных, набитых всякой всячиной, так что только глаза разбегаются.
Выплеснуло его на противоположном конце площади, как раз напротив странного ящика с широким рукавом на высокой треноге, похожего на фотоаппарат. Рядом с ящиком плюгавенький мужчина с плутоватым лицом.
— А ну-ка, кто желает посмотреть, как красный командир Буденный рубит белополяков? Всего десять копеек.
Десять копеек за такое зрелище заплатить не жалко, и Иван просунул голову в рукав. Перед его глазами появилось небольшое окошко, а напротив наклеенная картинка. Только как ни присматривался Иван, ничего, кроме леса, не увидел.
