Мыто для всех равное, что для варяжских гостей, что для греческих, готских либо из стран восточных. Никого не выделял Олег, велено со всех по правде взимать, за то каждому гостю и людям его давали на прожитье хлебом и мясом, солью и вином, да ещё наделяли на обратный путь.
А коли требовалось корабль чинить либо паруса обветшалые, временем и ветром порванные, поменять, отказа иноземцам не было. За исполнение этого спрашивали с мытного старосты, боярина Олексы, а тот с мытников.
Бывало, гость иноземный, учуяв какую обиду, тут же поспешал на Гору на княжий двор с жалобой, и тогда Олег вершил суд, кто виновен — мытники или сам гость. Ежели оказывалось, иноземец кривду чинил, то платил князю; коли мытник, плата гостю шла.
Однажды приплыли из Византии купцы киевские и, едва причалили, направились в Детинец к Олегу. Князь принял их на Красном крыльце, попотчевал и только потом выслушал.
А у людей торговых счёт к царьградской власти давний. Его они и высказали Олегу. Первым заговорил старейшина купцов киевских, седобородый Фома:
— Обидно нам, князь, терпели мы при Аскольде и Дире, что нас, гостей русских, бесчестят в Царьграде. Ряд, какой прежние князья с базилевсом подписывали, в империи забыли.
— В чём то бесчестье?
— С русских гостей ромеи мыто берут непомерное, подчас в убыток себе плаваем.
— Да только ли в этом дело! — вмешался купец Евсей. — В город впускают без оружия, живём за городскими стенами в русском квартале, где храм Святого Мамонта. Месячное дают не всегда и скупое, а на обратный путь пропитание сами себе покупаем.
Нахмурился Олег:
— Вижу, русским гостям позор от ромеев. И терпеть его вам до той поры, покуда мы не скрестим с ними мечи. Станет же то возможным, когда славяне в государство объединятся. Тогда мы заставим императора уважать русских торговых гостей. Пока же обещаю: как ромеи к вам, так и вы к их гостям. Не будем давать греческим гостям на прожитье и корабли их чинить не станем. Пусть они на нас своему базилевсу жалуются.
— И то так, князь Олег, — поддакнул старейшина купцов Фома. — Они нас за скифов принимают, а к нам за мехами и иным товаром охотно едут.
Уныло зимой на засеке. Воет ветер, наметает сугробы к бревенчатой ограде, на редкие кустарники, заравнивает овраги. Непрохожая, непроезжая степь зимой. Нет коню корма, и оттого печенежская орда ставит вежи у рек в низине, где берега ивами и тополями поросли, а снег не покрывает траву толстым слоем.
В такую пору не жди печенежского набега, и засека передыхает, хотя караульные день и ночь не покидают вышку: ну как решится какой-нибудь печенег поискать удачи на самой засеке?
Заковало льдом Рось, погнало по ней порошу, зашелестел на ветру высохший камыш, зашептал бурьян-сухостой, вымахавший за лето в рост человека.
В просторной избе топилась печь по-чёрному, дым валил в дверь и дыру в крыше. Засечники при свете лучин латали одежду, из сыромятной кожи делали постолы[76], а Ивашка приспособился ставить на заячьих тропах силки, пробивал в Роси лунки и ловил подлёдно рыбу. Нередко крупные сазаны рвали шнур, сплетённый из конского волоса, или разгибали кованый крючок. А однажды Ивашка едва не столкнулся с волчьей стаей. Вышел проверить силки, а волки зайца рвут. Закричал Ивашка, засвистел, заулюлюкал и, вытащив меч, побежал на них. Тем и спасся.
Зима на засеке — время воспоминаний, рассказов. Ивашка о себе товарищам поведал, про жизнь каждого узнал. Прежде были эти ратники холопами древлянского князя. На него землю пахали, хлеб растили, в себе вольны не были и, если бы не одолел Олег древлянского князя, так и тащили бы свою холопскую долю. Здесь же, на засеке, хоть и тревожно, зато вольно: ни князя с тиуном над тобой, ни боярина...
За зиму кони в засеке отощали, а копёнок сена, поставленных летом поблизости от ограды, едва хватало до весны. Ждали ратники тепла, хотя и знали — с ним придут постоянные тревоги, вежи печенегов снимутся с зимних становищ и подкочуют к границам Киевской Руси, чтобы в любой час кинуться в набег...
Страшен подраненный вепрь. Злобный, он ломит всей тяжестью, сметая все преграды. Отскочить не успеешь, и вепрь уже распорет клыками своего врага. Урхо это хорошо известно, и он готовился к охоте основательно: сам стрелы отковал, наточил наконечник копья, взял длинный нож.
Урхо обнаружил тропу, по какой вепрь ходил на водопой, поблизости от города, на том месте, где причаливали ладьи новгородцев, когда плыли с Олегом в Киев.
Осмотрев следы, лопарь определил: вепрь крупный и одиночка. Секач шёл грузно, ломая крупные ветки. В одном месте кабанья тропа отклонялась, и вепрь выходил на поляну, но тут же снова тропа скрывалась в лесу.
Здесь и решил Урхо подкараулить вепря. Отыскал кусты рядом с поляной, где тропа виляла, выйдя из леса, сел с заветренной стороны. Догадывался: сидеть придётся долго, не меньше чем до полуночи, — да Урхо терпелив.
