Тревога сходила с лица старшего. Он смотрел на Машу с признательностью, он смотрел даже тогда, когда уходил вслед за матерью. Оборачивался и смотрел.
«Ни черта я не смогу для них сделать», — вдруг очень жестко и отчетливо подумала Маша.
…К троим родители не приехали. Женька Лобанов даже не подходил к воротам.
— Женя, твоих еще нет?
— Папе разрешили завтра. У него операция.
— А мама?
— У меня нет мамы.
Вот ляпнула. Женька отошел, уныло насвистывая.
Андрюшка и Ленька висели на заборе. Маша знала, что у одного есть какая-то тетка, а у другого — какая-то сестра. Было похоже, что они не приедут. А мальчишки всё висели на заборе и ждали.
Как ни странно, Маша тоже ждала родителей. Правда, она сама запретила им приезжать, а теперь вдруг пожалела об этом. Детям было не до нее, а это ужасно, когда вдруг ты оказываешься никому не нужна.
Хорошо, что скоро всех пригласили в клуб на концерт.
Концерт как концерт, точно такие же концерты бывали в пионерских лагерях, когда Маша сама еще была пионеркой. Пирамиды, акробатические этюды; басни, которые один читает, а другой, спрятавшись за его спиной, сопровождает жестами; пионерские песни.
То, что было представлено зрителям под громким названием «Пьеса «Кармен»», привело всех в неописуемый восторг.
Мама Верки Сучковой от смеху даже сползла со стула.
Андрюшка, Ленька и Купчинкин проплясали свой «Светит месяц». В ударе был только Купчинкин, изображающий «Акулину молодую», которая «любит русского плясать». Андрюшка и Ленька были не в духе — им было не для кого плясать.
Потом Витька Шорохов спел про «нелепое сокровище, ласкающийся еж». Ему устроили овацию, и пришлось петь еще. Он не нашел ничего другого, как исполнить «Королеву красоты». На сцене он держался на уровне мирового эстрадного стандарта.
(Маша тотчас представила, о чем будет идти речь на следующем педсовете, и заранее покрылась холодным потом.)
Когда ведущий, мальчик из первого отряда, заикнулся было, что концерт окончен, на сцену бочком вылез Андрюшка Новиков.
— Только всё родителям да родителям, — пробурчал он. — Наш отряд сейчас исполнит песню для Марии Игоревны…
Со всего зала на сцену поспешно запрыгали белые рубашки и алые галстуки. Выстроились мгновенно (репетировали, что ли?), смотрели серьезно и торжественно. Даже Витька Шорохов не паясничал, начал запев спокойно и отчетливо:
Хор подхватил:
Мой старый, мой старший,
На Машу оборачивались. Вначале те, кто ее уже знал, потом и другие.
Она чувствовала, как на ее лице стынет улыбка, что сейчас она не выдержит, сорвется и заплачет.
Это была песня про вожатого, который погиб, потому что «не щадит война людей хороших». И Маша почему-то представила, что это она погибла на войне, что вот ее уже нет, а ребята помнят про нее.
Из зала она выскочила самая первая.
…За обедом никто не ел. На столе, за которым сидели Андрюшка и Ленька, стояло двадцать порций компота. Видно, родители уже успели напичкать ребят, и те великодушно уступили свои компоты Андрюшке и Леньке. Те грустно осушали стакан за стаканом.
Тихий час был отменен. Родителям разрешили увести ребят с территории. Ленька и Андрюшка заняли свой пост на заборе. Они всё еще на что-то надеялись. Женька слонялся по опустевшему лагерю и свистел.
Виктор Михалыч уныло закидывал мяч в баскетбольную корзину.
— Виктор Михалыч, дай пятерку до получки, — попросила Маша.
— Только трешка есть. А зачем тебе?
— Надо. Давай трешку, у меня тоже есть около того.
Маша взяла деньги, направилась было к главным воротам, но не захотела, чтобы ее увидели Андрюшка и Ленька, решила выйти через другие.
Опять встретился Женька Лобанов.
— Хочешь, идем со мной, — сказала Маша. — До магазина.
— Идемте, — пожал он плечами.
В последнее время с ним уже можно было разговаривать, как с другими. Конечно, в восторге от нее Женька не был, но все же не так уж дичился.
— Искупаться дадите? — спросил он.
— Сначала сходим в магазин, потом вернемся, возьмем с собой Андрея и Леню и тогда искупаемся.
— Идет, — вяло ответил Женька.
Маша с горечью подумала, что он совсем не обрадовался.
Женька не знал, каким словом назвать то, что с ним происходит. Вот она идет рядом, а ему хочется, чтобы она взяла его за руку. Другие бы ребята не постеснялись, уцепились бы тут же, а он почему-то не может. Он не может, как другие, сказать: «Мария Игоревна, сегодня вы должны сидеть на моей кровати. Моя очередь».
