Пропусков в институт тогда не водилось, стражем в вестибюле была старуха гардеробщица, которая на мой вопрос — где тут у вас комсомол? — пробурчала: «Сорок комнат в заведении, сам ищи свою комсомолию». Но вдогонку прибавила поласковей: «На втором этаже, кажись, в самом углу». Я не стал уж уточнять, в каком — справа или слева. Поднявшись на этаж, повернул по наитию налево и в конце коридора обнаружил табличку: «Бюро ВЛКСМ». Закуток весь в плакатах. Почти все пространство, если это можно назвать пространством, занимал массивный дубовый стол на узорчато выточенных ножках. За столом в таком же кресле, вроде тронного, с инкрустациями, с высокой овальной спинкой в золотисто-шелковой обивке, — очень эффектная на этом фоне девица в юнгштурмовке, комсомольской форме того времени, которая шилась на один покрой, независимо от пола. Гимнастерка цвета хаки с портупеей и широким ремнем, только что без кобуры. Воинственность несколько снижали очки. Поднялась мне навстречу:
— Вы из редакции?
— Из редакции.
— Садитесь, пожалуйста. Что вас интересует?
— Мне бы секретаря…
— Я заместитель.
— Очень приятно, но мне бы товарища Усыскина…
— Товарищ Усыскин в райкоме.
— Я звонил в райком, сказали…
— Да-да, он ждал вас, но неожиданно вызвали… Что вас интересует? Я могу ответить…
— Досадно, — сказал я. — Ну что ж, подожду его возвращения.
— Это может быть нескоро…
— Подожду, — сказал я и прочнее уселся, всем видом показывая, что сижу и не встану.
Смутилась, такого поворота не ожидала.
— Вы знаете, он может не вернуться сюда, пройдет прямо к себе в лабораторию. А возможно, он еще и там, еще не ушел… Это в другом конце коридора.
Так. Пойду в другой конец.
Стучусь в закрытую изнутри дверь — ключ в замке.
— Кто там?
— Простите, я из редакции. Ищу…
И не дожидаясь уточнения, кого я ищу:
— Усыскин у себя в комсомольском бюро.
— Я оттуда…
— Тогда ищите в другом месте, — в голосе из-за двери явное раздражение занятого человека.
И я пошел по другим местам. Из лаборатории в лабораторию, из кабинета в кабинет, из мастерской в мастерскую. Из помещения в помещение. А их, как известно из информации гардеробщицы, только в главном корпусе, в «богадельне», сорок. И не меньше в пристроенном крыле, в соседних зданиях на Приютской улице, в Яшумовом переулке. Я и туда ходил в канцелярию, в бухгалтерию, в столовую, в библиотеку. Нет, ошибся, библиотека в «богадельне», на втором этаже. Кстати, книжные шкафы в ней столь же дорогие, как и мебель у комсомольцев, — из красного дерева, в резьбе, в инкрустациях. Да и повсюду шкафы, диваны, кресла, люстры, настольные лампы, ковры, дорожки будто из какого-то дворца или из антиквариата. Пока я там ходил, мне было не до шикарной мебели. Но она отложилась в памяти, и позже, поинтересовавшись, я узнал, что в 1918 году, когда создавался Физтех, папа Иоффе и его помощники получили разрешение приобрести оборудование из Зимнего дворца. Таким образом, не исключено, что девушка в юнгштурмовке восседала в кресле императрицы или великой княгини… (Сейчас у меня дома тоже хранится редкость — фарфоровая лампа-фонарь из Зимнего. Отец приобрел ее в самом начале нашей питерской жизни, случайно попав на аукцион во дворце, — шла распродажа царского имущества. Лампа филигранной работы — свет струится сквозь тончайшую сетчатую поверхность — и кажется такой хрупкой, что прикоснуться к ней боязно. А она уцелела в блокаду, сотрясаемая взрывными волнами от падавших поблизости бомб. Вещи тоже могут быть ветеранами войны, как деревья в сестрорецких Дубках…)
Хожу, хожу. И слышу:
— …Был, ушел…
— …Не заходил…
— …Не заходил…
— …Был, ушел…
— …В стеклодувной посмотрите…
— …Нет, у нас не был. Может, в механической?
— …В травильной, кажется, был…
— …Пошел к профессору Лошкареву…
— …Третий день его не вижу…
— …Забега́л, забега́л. Чашку чая выпил и понесся…
— …Оформлял командировку в Москву. Собирался в библиотеку…
— …Сегодня книг не брал…
— …Нет ли его у ядерщиков?..
— …А не в барокамере он?..
— …Наверняка у себя в лаборатории, возится с камерой Вильсона…
Круг замкнулся, снова стучусь в дверь, которая заперта изнутри.
Никто не отвечает.
