«…Топот преследователей настигал с каждой секундой. Эрик кожей, лопатками, затылком ощущал их злобу, их ненависть, ярость погони. Почему они не стреляют? Почему?! Рукоять пистолета жгла ладонь: решай. Решайся. Он не самоубийца, сражаться бессмысленно. Вывод? К дьяволу выводы! Одного он точно положит. Вот и славно, вот и хорошо. Но почему же они не стреляют?Зебра. Красный сигнал светофора. Бесконечный поток машин.Ведь это шанс. Шанс!…»
Господин Альбер смотрел на Эрика с непонятным выражением, и Эрик невольно устыдился своей необразованности. Да, он не читал книгу Роберта Уоррена. Что там! – он и не слышал об этом писателе. В голове вертелся только детский стишок про Шалтая, который свалился со стены. Подоспевшие на помощь королевская конница и королевская рать не сумели собрать бедолагу.
– Я процитирую, – сказал наконец поверенный. – «Ты должен сделать добро из зла, потому что его больше не из чего делать». Раз уж вы помянули дорогу, вымощенную благими намерениями, уверяю вас, не все они ведут в известное место.
В намеках господина Альбера проскальзывала едва различимая ирония, ведь героем книги «Вся королевская рать» был политик вроде Лукаса Арбера, циник и демагог. Любопытства ради Эрик взялся полистать роман и одолел без малого две трети, но так и не дочитал. Не успел.
Эрик бежал. Редкие желтые листья под ногами, грязь на мокром асфальте, облетевшие акации – все казалось до боли знакомым и оттого совершенно неправильным. Он никогда не думал, что будет
Бешеный пульс крови в ушах. Резь в боку. Сумбур в мыслях.
Сейчас он вообще не думал. Потом, все потом! Ломился, как зверь сквозь чащу, расталкивая прохожих, прыгая через лужи, уворачиваясь и снова прыгая. От него шарахались. Еще бы: левая половина лица – сплошной кровоподтек, глаз заплыл и плохо видит, куртка разорвана; в замотанной тряпьем руке пистолет. В пистолете единственный патрон. Эрик пока не решил, для себя или…
От Завокзальной он метнулся на Братьев Касимовых, затем на Янгеля. С выбором пути Эрик ошибся: улица Янгеля, прямая и длинная, делала его удобной мишенью. Дома по обеим сторонам стояли вплотную, расстояние между арками превышало сто метров. Влетев в первую же арку, он наткнулся на запертые ворота и, подарив преследователям несколько драгоценных секунд, помчался дальше, к перекрестку с Камаринской. Опять искушать судьбу Эрик не пытался.
Болели отбитые пятки. Легкие превратились в два пылающих факела, икры сводило от напряжения. Как назло, нельзя было свернуть в проулок, затеряться в толпе, вскочить на подножку трамвая – здесь не было проулков, толпы и трамваев. Ах да, и подножек-то у трамваев не было. Не то время, не то место, не те традиции. Впрочем, это бы не спасло. Он чувствовал: не уйти. Будто струна оборвалась, крепкая, туго натянутая, лопнула на финальном аккорде. Итог печален – жидкие аплодисменты, свист; занавес.
Топот преследователей настигал с каждой секундой. Эрик кожей, лопатками, затылком ощущал их злобу, их ненависть, ярость погони. Почему они не стреляют? Почему?! Рукоять пистолета жгла ладонь: решай. Решайся. Он не самоубийца, сражаться бессмысленно. Вывод? К дьяволу выводы! Одного он точно положит. Вот и славно, вот и хорошо. Но почему же они не стреляют?
Зебра. Красный сигнал светофора. Бесконечный поток машин.
Ведь это шанс. Шанс! Эрик рванул что есть мо́чи. Он почти успел. Почти. Сзади образовалась каша из столкнувшихся авто; гудки, крики, визг тормозов. Проклятья. Эрик не оглядывался, но что-то дрогнуло в нем, нечаянная предательская радость затопила грудь, и он не заметил непривычно высокого бордюра у края тротуара. Отчаянными скачками Эрик несся вперед, к свободе.
И лишь когда он запнулся, и упал, и, выронив пистолет, покатился по новенькой, криво уложенной брусчатке, матерясь и обдирая ладони, то вдруг понял – быстрая смерть не для него.
