В качестве первого любовного послания записка не заключала в себе ничего такого, из-за чего у меня могли бы так дрожать руки, когда я сложила ее и посмотрела на стоящего передо мной Бернара. Он наблюдал за мной; лицо его застыло в обычном хмуром выражении, но черные глаза были хитрыми и злобными. Мне показалось, что в них появился какой-то странный блеск, будто он что-то обдумывал. Очень похоже на Рауля поручить отнести эту записку человеку, который был на побегушках у Леона де Вальми целых двадцать лет!
– Мсье Рауль отдал это вам собственной рукой? – холодно спросила я.
– Да, мадемуазель.
– Он уже уехал?
– О да, мадемуазель. Он спешил, чтобы застать первый самолет на Париж.
– Понимаю. Благодарю вас. А как сегодня здоровье миссис Седдон, Бернар?
– Лучше, мадемуазель, но доктор сказал, что ей следует полежать еще денек-другой.
– Ну ладно, надеюсь, что скоро она опять будет здорова, – заметила я. – Будьте любезны, скажите мне, кто-нибудь сообщил ей, что я о ней справлялась?
– Да, мадемуазель.
– Бернар, – вмешался Филипп, ставя на стол чашку, – у вас сегодня бал, правда?
– Да, мсье.
– Внизу, в селении?
– Да, мсье.
– У вас там будет и праздничный ужин?
– Да, мсье.
– А что у вас бывает на ужин?
Темное лицо Бернара, будто вырезанное из дерева, оставалось неподвижным; глаза, недружелюбные и злые, хмурились.
– Не могу сказать, мсье.
– Хорошо, Бернар. Благодарю вас.
Когда он ушел, я еще раз спросила себя, что нашла в этом человеке хорошенькая и добродушная Берта.
День был очень неприятный и долгий.
Я чувствовала себя осиротевшей. Рауль уехал. Флоримон оставил замок Вальми сразу после завтрака. Миссис Седдон, как и предсказывал Бернар, осталась у себя в комнате, а Берта весь день выполняла свои обязанности с отчужденным и пристыженным выражением, которое – если только это возможно – напоминало застывшую мрачную маску Бернара.
Нечего удивляться, что, когда мы с Филиппом отправились на нашу обычную дневную прогулку и мимо нас с ревом промчался джип с несколькими пассажирами и Уильямом Блейком за рулем, я ответила на его веселое приветствие с таким жаром, что Филипп с удивлением посмотрел на меня и заметил:
– Этот вот – ваш большой друг, верно?
– Он англичанин, – просто ответила я, потом улыбнулась своим словам: – Филипп, ты знаешь, что такое ирония судьбы?
– Нет, а что?
Я с сомнением посмотрела на него, но попыталась дать определение:
– Ирония судьбы… думаю, это когда судьба или рок, le destin, или что-то непонятное, преследующее тебя, использует твои слова и поступки против тебя в самое неподходящее время. Нет, я неправильно объясняю. Оставим это, зайчик, я сегодня не в форме.
– Я как раз сегодня утром читал такую книгу, – заметил Филипп. – У непонятного есть имя. Оно следует за вами, и когда вы делаете какую-нибудь глупость, эта, как вы ее называете, судьба наказывает вас. Ее зовут Немезида.
Я остановилась и посмотрела на мальчика:
– Филипп, миленький, мне кажется, что эта Немезида хочет меня наказать. Все плохие приметы сходятся: сейчас мартовские иды, и вороны летят прямо вниз и с левой стороны, и в прошлый четверг днем я не с той стороны обошла Сан-Мари-де-Пуан, и…
– Неправда, – сказал Филипп, – в прошлый четверг шел дождь и вы сидели дома.
– Неужели?
– Вы сами знаете. – Он хихикнул и легонько подпрыгнул. – Вы тоже иногда говорите глупости, правда?
– Слишком часто.
– Но мне это нравится. Скажите еще что-нибудь. О воронах, которые летают вниз головой, так вы сказали? Это они правда так летают? А почему? Расскажите еще, мадемуазель.
– Не думаю, что смогу рассказать еще что-нибудь, – ответила я, – у меня не хватает слов.
На обратном пути мы встретили Леона де Вальми.
