настоящее. Он был весь обещание. И не потому только, что природа дала
45
ему талант, а воспитание – трудоспособность. Он очень рано осознал себя
поэтом своего поколения – глашатаем того предвоенного поколения,
которое пришло к поре начинающейся зрелости в конце 30-х годов. Он
чувствовал себя тем «шальным трубачом», о котором прекрасно написал в
стихотворении «Мы»:
…Мы были высоки, русоволосы.
Вы в книгах прочитаете, как миф,
О людях, что ушли, не долюбив,
Не докурив последней папиросы.
Когда б не бой, не вечные скитанья
Крутых путей к последней высоте,
Мы б сохранились в бронзовых ваяньях,
В столбцах газет, в набросках на холсте.
Но время шло. Меняли реки русла.
И жили мы, не тратя лишних слов,
Чтоб к вам прийти лишь в пересказах устных
Да в серой прозе наших дневников.
…И шли вперд, и падали, и, еле
В обмотках грубых ноги волоча,
Мы видели, как женщины глядели
На нашего шального трубача.
А тот трубил…
Это написано до войны. И это написано поэтом, который недаром
хотел стать историком. Он уже был им – историком без диплома, историком
не столько по образованию, сколько по чувству и предчувствию времени.
Ещ меньше, чем на поэта, Николай Майоров был похож на
плакатного героя. Но и героем он стал таким же, как поэтом, – настоящим.
Он умер, как сам предсказал, – в бою.
Мальчик, родившийся в девятнадцатом году на Волге, под Сызранью,
погиб совсем ещ юношей в сорок втором под Смоленском. Доброволец-
пулемтчик погиб, не докурив последней папиросы, не дописав последнего
стихотворения, не долюбив, не дождавшись книги своих стихов, не окончив
университета, не доучившись в Литературном институте, не раскрыв всех
46
возможностей, какие сам в себе прозревал… Вс в его жизни осталось
незавершнным, кроме е самой. Но стихи его, сработанные для дальнего
полта, продолжают свой рейс: у них сильные крылья – такие, как он хотел.
Уходя, он точно предупредил, что останется неотъемлемой частью
пережитого нами. Так оно и случилось. Он вошл в разряд незабываемого.
И навсегда помнится, что он был.
И. Пташникова – Студенческие годы
ЦСГ – знаменитое общежитие на Стромынке, Огарвка –
студенческая столовая на улице Огарва, Горьковская читальня под
куполом – места, памятные и дорогие не одному поколению студентов.
После лекций, которые бывали обычно с утра, в первой половине дня,
университетское студенчество, мы, историки в частности, шли обедать в
какую-нибудь из ближайших столовых, чаще всего в Огарвку. А после
обеда занимались до позднего вечера, обычно до их закрытия, то есть часов
до 10-ти, в читальном зале на мехмате – на 3-м этаже старого здания
университета или в Горьковской читальне под куполом – там же, на
Моховой.
Вот здесь, на мехмате, я и познакомилась с Колей Майоровым: наши
места в читальне оказались случайно рядом. Впрочем, «познакомились»
сказано не очень точно: мы с Николаем знали друг друга и раньше, были в
одном практикуме, в одной языковой группе и к тому же были соседями по
общежитию, но знали друг друга внешне, со стороны, не проявляли
47
интереса. А тут нашли общие интересы, как-то легко разговорились.
И возвращались из читальни домой уже вместе.
Темой нашего разговора были чьи-то стихи, напечатанные в
университетской газете.
48
Позднее эта тема – поэзия – никогда не могла иссякнуть, хотя
появилось и много других интересных для обоих тем.
Поражала его удивительная работоспособность. Несмотря на то, что
по учебной программе нужно было перечитывать буквально горы книг, что
49
приходилось просиживать в читальнях и по воскресеньям, Коля успевал
очень много писать. Почти каждый вечер он читал новое стихотворение.
Коля легко запоминал стихи и любил на память читать стихи
любимых поэтов.
Помню его увлечение Блоком и Есениным и в то же время –
Уитменом. Помню период особенного увлечения Маяковским. Он даже
подражать ему начал ( эти стихи не сохранились).
Из современников очень любил Твардовского.
* * *
…Война подступала вс ближе и ближе. Коля очень глубоко
переживал судьбу товарищей, побывавших на финской войне. Помнится, он
рассказывал о ранении Сергея Наровчатова, гибели Арона Копштейна. Их
он знал по Литинституту (тяжело ранен был его школьный друг Володя
Жуков, тоже поэт).
Мне кажется, что именно под влиянием этих событий и переживаний
создано одно из самых сильных стихотворений Коли Майорова – «Мы».
* * *
Наступила последняя наша студенческая мирная зима 1940-1941 года.
Опять лекции, занятия в читальне, посещения литературного кружка.
Нагрузка у Коли была очень большая: ведь он учился в Литинституте, да и
на истфаке в этот год работы было много.
В этот год Коля особенно много писал, и именно стихов этого
периода почти не сохранилось.
В конце 1940 года он закончил большую и, пожалуй, лучшую свою
поэму «Ваятель».
Судя по письму, которое я получила от него (подписано 19 июля),
замысел поэмы возник у Коли в поезде, по дороге в Иваново – на летние
каникулы. Он писал:
«Приятно лежать на спине и пускать кольца дыма в потолок вагона…
Кончил курить. Голова чуть кружилась. Медленно нащупывались какие-то
отдельные строчки, потом сон брал сво, слова куда-то проваливались, а
