— Прошу ко мне, Василий Лукьянович.
Категорический тон приглашения покоробил Подобеда.
— А кто кому нужен? — спросил он. — Я вам? В таком случае пожалуйте ко мне.
Не хотелось Гребенщикову уступать, но делать было нечего — осложнять отношения с Подобедом, когда они и без того сложны, счел неразумным. Пошел. Правда, не сразу, а возвращаясь после обеда из дому, чтобы для посторонних выглядело будто завернул мимоходом.
— Шевляков подал на расчет, — сообщил без всякой преамбулы.
Лицо секретаря парткома, смуглое, худое, нервное, не выразило ни удивления, ни возмущения. Он молчал и ждал, что еще преподнесет ему Гребенщиков.
— Тоже строит из себя красну девицу, слова ему не скажи! — ерепенился Гребенщиков.
— Разные бывают слова, и по-разному они говорятся, — укорил его Подобед. — А какое, собственно, отношение имею я к этому событию?
— Приструнить нужно.
— Кого?
— Как кого? Его.
— А может быть, вас? И почему, скажите на милость, мы должны выправлять ваши огрехи? Вы будете разгонять людей, а нам их удерживать, — рассудительно возразил Подобед.
Повисла пауза, Гребенщиков соображал, что сказать. И в итоге:
— Вам это проще простого. Не снимайте с учета.
Подобед покачал головой.
— Такую меру к Шевлякову я применять не буду. И даже переубеждать не буду. Гуманности ради. У вас люди как на вулкане.
— Ваш гуманизм может дорого обойтись. Доменный цех сядет с планом. — Громкостью голоса Гребенщиков подчеркивал, что диктовать волен он, а не ему.
— Это вы провалитесь. Меня в пару не подпрягайте.
— Выходит, вы только успехи согласны делить пополам? — вызывающе проговорил Гребенщиков.
Подобед откликнулся на эти слова очень сдержанно:
— Я отвечаю не так за показатели, как за воспитание людей. К глубокому сожалению, и за вас в частности. Смешно, Андрей Леонидович. Смешно и грустно. По возрасту вы мне почти в отцы годитесь.
— Но выход какой-то нужно найти. — Гребенщиков котел уяснить до конца, как быть, что предпринять.
— Выход? Найду вам выход. Пригласите Шевлякова к себе, поговорите по-хорошему, расположите к себе. Он ведь мягкий и отходчивый человек.
— Звал — не идет.
— Дожили… — хмыкнул Подобед. — Тогда сами пойдите к нему. Принесите свои извинения…
— Мне?.. Я должен изви-няться? — взвился Гребенщиков, оскорбленный советом Подобеда. — Он меня игнорирует, а я к нему на поклон?!
Так и ушел Гребенщиков, не найдя выхода из тупиковой ситуации, в какую попал своими же стараниями.
А вечером, когда раздражение перегорело и Гребенщиков, твердо взвесив, что потеряет с уходом Шевлякова, позвонил к нему на квартиру в надежде наладить контакты, какая-то женщина, очевидно, жена Шевлякова, осведомившись, кто у телефона, мгновенно повесила трубку.
Только назавтра Гребенщиков понял что к чему: Шевлякова подобрали на улице, когда он возвращался домой, с жесточайшим инфарктом.
Единственный человек, кому рассказал Глаголин о том, что делает чужую диссертацию, была Наташа. Время их знакомства никак не соответствовало той степени доверия, которое возникло у него к этой девушке. В своем воображении он наделил ее всеми достоинствами, которые только могут встретиться в палитре человеческих качеств, в том числе и умение хранить тайны.
Общеизвестно, что женщины хранят свои тайны лучше, чем чужие, в отличие от мужчин, которые относятся к чужим тайнам строже, чем к собственным. В этом отношении у Наташи был мужской характер. Она никому не сказала о том, что узнала от Володи. Ни отцу, ни Борису, хотя всем своим существом жаждала, чтоб неблаговидная акция Гребенщикова каким-нибудь образом была употреблена ему во вред. Общая атмосфера неприязни к Гребенщикову передалась и ей.
Володя не упал в ее глазах после такого признания. Не упал потому, что взялся за диссертацию не корысти ради и даже во вред себе. Не сумел по мягкости характера противопоставить свою волю тренированной воле Гребенщикова и его изощренной демагогии. А мягкость Володиного характера нравилась Наташе, нравилась, возможно, по контрасту с собственной семьей. У них, у Рудаевых, все, кроме матери, были крутого замеса, и как ни уважала Наташа отца и брата за чисто мужской шероховатый нрав, человеческие слабости Володи очень подкупали ее.
Но Наташа всерьез огорчилась, когда узнала, что Володя не прервал работу над алгоритмом и тянет двойной тягой, прихватывая часть ночи. Он не отличался богатырским здоровьем, и ничего, кроме вреда, от столь сильной перегрузки ожидать было нельзя. Кому-кому, а Наташе хорошо известно, к чему это может привести.
Никогда еще не было с Наташей такого, чтоб человек после нескольких встреч стал ей так понятен, близок и даже дорог. Они как-то легко и органически быстро перешли на «ты» и разговаривали с той непосредственной откровенностью, когда не думаешь о впечатлении, которое произведут на другого твои слова, мысли, признания.
Размышляя об этом взаимном тяготении, Наташа порой приходила к выводу, что оно больше похоже на дружбу, чем на чувство, называемое любовью, да и Володя, казалось, испытывал то же самое: сказал как-то, что у них лирическая дружба.
