Валерия Аполлинариевна посмотрела на сына с высокомерным сожалением.
— Красные розы… Это же mauvais ton, Андрей.
Она любила щегольнуть знанием правил этикета, хотя подчас выдумывала эти правила сама. На сей раз ее замечание таило и другой смысл: вот какая у тебя неинтеллигентная жена, а ты опускаешься до ее уровня. Было на что обидеться, но Гребенщиков ответил вполне миролюбиво:
— Откуда ты взяла? Вспомнила о великосветских канонах девятнадцатого века, когда возбранялось дарить красные розы порядочным женщинам? Так ныне век двадцатый, а я не женщина.
— Есть извечные законы и извечные обычаи. — Валерия Аполлинариевна понизила голос до шепота, чтобы слова ее прозвучали не только проникновенно, но и трагично. — Стоит только скорбеть, что их забывают в культурных семьях…
— Но пойми, это нелепо, — уже с нажимом проговорил Гребенщиков, раздосадованный смехотворным обвинением матери.
— Однако ты не любишь красных роз. Во всяком случае, на своих натюрмортах ты никогда их не изображал. — Валерия Аполлинариевна нехотя протянула сыну руку, как бы награждая его правом помочь ей подняться с кресла.
— Очевидно, потому, что я не умею передавать все богатство оттенков красного цвета. А между прочим, именно эти розы я напишу. Они для меня особенно дороги. В них не только красота. В них еще и символика.
Точно так, как реплика Валерии Аполлинариевны была рассчитана на двоих, заявление Гребенщикова тоже было рассчитано на двоих — на мать и на жену.
Алла поняла мужа и наградила его признательным взглядом: защитил ее и защитился сам.
Валерия Аполлинариевна всегда отличалась властолюбием. Она подчиняла себе буквально всех, кто с ней соприкасался, — мужа, детей, прислугу, даже подруг. К старости эта черта гипертрофировалась, превратилась в деспотизм. Гребенщиков долгое время приноравливался к матери. В угоду ей приносились в жертву и желания жены, и семейный покой. Даже режим детей был подогнан к ее режиму. Но с некоторых пор эта гегемония стала раздражать его. И если, снисходя к старости, он все еще прощал выпады матери против себя, то за жену стал вступаться неизменно.
Все же Валерия Аполлинариевна не могла отказать себе в удовольствии при случае исподволь ужалить невестку. Получив отпор, она тотчас повела атаку на Аллу с другой стороны.
— У меня сегодня с утра покалывает в боку, а помощи никакой, — проговорила жалобно.
— Но у вас же был врач, я вызывала, — возразила Алла.
— Разве это врач, который не находит никаких болезней!
— И радуйся, что их нет, — улыбнулся Гребенщиков.
— Но в боку-то покалывает…
— Легкая межреберная невралгия, — тоном, каким обычно отвечают из справочного бюро, сказала Алла.
— А ты откуда знаешь?
— Я ему звонила.
— Тебе все пустячком кажется в тридцать четыре.
Тут уж не выдержал Гребенщиков — мотив эгоизма у других слишком часто звучал в упреках матери.
— У всякого возраста свой эгоизм, — проговорил он многозначительно. — Неизвестно чей страшнее.
Наморщив лоб, Валерия Аполлинариевна стала думать над тем, как бы ответить позлее, но в столовую влетел Вовка и, еще не успев усесться на свое место, поспешил удовлетворить сжигавшее его любопытство.
— Пап, тебе машину переменят? — Вовка уставился на отца всегда удивленными круглыми глазами. — Кононов на черной «Волге» ездил.
— Что-то мы все сегодня в цвета ударились, — сказал Гребенщиков отнюдь не для сына. — Вот и я думаю, какая теперь будет у меня жизнь. Наверняка зеленая.
— Хороший цвет. Радостный и бодрый, — железным тоном произнесла Валерия Аполлинариевна — ее продолжал разбирать дух противоречия.
— Пап, наиболее мощный мотор у «Чайки»? — наседал со своими неразрешенными вопросами Вовка.
— Посуди сам. Сто шестьдесят лошадиных сил.
— Ух ты-ы! — взвизгнул Вовка и закрыл уши руками. То ли от восторга, то ли от пронзительности собственного возгласа. — Но это неправильно — так считать.
— Почему?
— Потому что сто шестьдесят лошадей не побегут быстрее, чем одна, и все равно «Чайка» их враз обгонит.
— Скажи пожалуйста… — улыбнулся Гребенщиков неожиданному обороту Вовкиных рассуждений.
— Пап, а черная «Волга» на красный светофор может ехать?
Гребенщиков напустил на себя суровый вид, произнес нехотя:
— С твоей образованностью я постеснялся бы задавать подобные вопросы.
— Пап, а как ты считаешь…
И тут внимание Вовки переключилось на дымящийся фруктовый плов, который внесла тетя Паша, маленькая хрупкая женщина неопределенного возраста, закрепившаяся в этом доме в силу своего великого христианского терпения.
Вслед за ней, прячась за широкую старомодную юбку, прокралась Светлана — льняные косички вразлет, прицельно уставленные на бабушку глазенки. Вскинула вверх дном хозяйственную сумку, вытряхнула из нее кошку.
Лицо Валерии Аполлинариевны судорожно перекосилось.
— Ах ты дрянная девчонка!
— Она… отвязалась… — захлопала Светлана длинными бесцветными ресничками, смекнув, что перестаралась.
— Отвязалась… Сказала б тете Паше…
— Тетя Паша занята.
— Нет, эти дети доведут меня до инсульта! — запричитала Валерия Аполлинариевна. — Всякий день что-нибудь да сотворят. Никакого сладу с ними.
