Борису стало стыдно, что редко жалует близких своим появлением. Казалось бы, какой труд доставлять им почаще это удовольствие. Забегали, засуетились все разом, подчиняясь одному желанию — обогреть его вниманием, обласкать.
В этом доме каждый радовался Борису по-своему. Мать не знала, куда посадить, чем попотчевать своего старшенького; отец обретал в нем достойного собеседника, с которым можно не торопясь поговорить о серьезных вещах в расчете на полное понимание; Юрий просто дорожил каждой минутой общения с братом, поскольку такие минуты выпадали редко. В цехе он к Борису сам никогда не подходил, чтобы не демонстрировать свою близость к начальству. А Борису тоже было не до него. Одна Наташа чувствовала себя как-то скованно и держалась настороженно. Ей все казалось, что Борис затаил на нее обиду и за штраф, и за бестактное вмешательство в его личные дела. Мучимая угрызениями совести, она сама рассказала брату о стычке с Лагутиной, и, когда узнала, что та не только не пожаловалась на нее, но и звука не проронила о их встрече, угрызения стали донимать ее еще больше — хоть иди и извиняйся перед этой женщиной, умеющей держать язык за зубами и вообще вести себя с достоинством.
— Ну вот, можем открывать большой семейный совет, — придав своему голосу торжественность, объявил Серафим Гаврилович, когда на столе появился старинный, изрядно помятый самовар с круглыми боками.
Серафим Гаврилович в еде неприхотлив, но чай пьет только из самовара, который заливает колодезной водой. В семье долго считали эту привычку пустой прихотью, пока не убедились, что и на самом деле кипяток кипятку рознь.
— А разве появилась необходимость в таком совете? — отхлебнув чаю, осведомился Борис и придирчиво уставился на Юрия: наверняка в чем-нибудь проштрафился.
Поймав на себе критический взгляд брата, Юрий искусственно хохотнул:
— Ну и приобрел семеечку! Со всех сторон на свет просматривают, как жука под увеличительным стеклом. Не дают сделать самостоятельного шагу.
— Строгость — мать воспитания, — деловито заметил Серафим Гаврилович, низко наклонившись над чашкой.
— Воспитание предусматривает гибкий подход к личности, папочка. А если заладить на одну ноту, можно добиться как раз обратных результатов. — Ободренный улыбкой, появившейся на лице Наташи, Юрий продолжал уже смелее: — Между прочим, хотел бы я, папа, от тебя услышать, до какого возраста можно воспитывать человека.
— До какого? Пока не воспитается. А это у всякого по-разному. Люди — ровно камешки в море. Один обкатается быстро, другой, сколько волны его ни трут, все торчит углами в разные стороны.
— Вот когда углы в разные стороны, папочка, это называется индивидуальность. А окатыши — это серятинка.
Серафим Гаврилович покряхтел, напрягая мысль, но Юрий тут же подкинул новый вопрос:
— Как ты считаешь, что больше формирует человека — семья или школа?
В немудрящих на первый взгляд вопросах Юрия всегда таился какой-нибудь подвох, и Серафим Гаврилович не спешил с ответом — боялся попасть впросак.
— Больше семья, — без достаточной уверенности начал он. — В школе всех воспитывают одинаково, по единому образцу, а выходят из нее все пестрые. — И заключил утверждающе, на высокой ноте: — Стало быть, семья!
— Тогда все дети в семье должны быть одинаковые, — вмешалась в разговор Наташа. — А на поверку один в семнадцать лет уже что-то из себя представляет, — взгляд на Бориса, — а у другого в двадцать один ничего определенного, — взгляд на Юрия.
— Зато третья — законченный идеал. На словах, — немедленно отреагировал на этот щелчок Юрий. — Послушаешь твою вечернюю обедню — так все изысканно выглядит. Лирика отношений, равенство интеллектов, общность вкусов, половодье чувств… А на деле… Нашла образец… В ком? В Катриче! Ветрогон, юбочник, каких мало. К тому же еще зубоскал и пройдоха.
— Мальчик, не лезь не в свои дела, — ответила Наташа хладнокровно, с таким видом, будто выпад Юрия нисколько к ней не относится.
— Почему это девочке можно лезть, а мальчику нельзя? — поддел сестру Борис.
— Девочка действовала из лучших побуждений.
— Но и мальчик тоже.
Анастасия Логовна прислушивалась к пикировке, тщетно пытаясь вникнуть в ее смысл.
— Что-то разговор у вас превелико мудрый, ничего не понять, — сказала досадливо.
— Они, мама, друг друга понимают. Они на шифровку перешли, — окунувшись вдруг в окающую речь, состроумничал Юрий.
Как ни тонок был укол Юрия, Наташа отреагировала на него болезненно.
— Ты зря им в глаза тычешь. — Посмотрела на брата с упреком и сожалением. — Во всяком случае, не тебе чета. А вообще у меня на Фиму никаких решительно видов нет. Мы только знакомы. Ну, встретились два-три раза…
В янтарных глазах Юрия запрыгали бесята. Он поднялся из-за стола и, приняв позу манерного эстрадного певца из образцовского «Обыкновенного концерта», пропел:
— «Мы только знако-мы, как стран-но!..» — Потормошил за плечо отца: — Папа, дуй за гитарой, спою. В честь Ефима Макаровича Катрича.
— Я тебя, кажется, сейчас дуну… Нишкни! — прикрикнул на сына Серафим Гаврилович. — Нападаешь на зубоскала, а сам похлеще Катрича зубоскал.
