- Они, как трусливые матросы, перескакивают с одного корабля на другой, лишь бы не попасть в переделку. Жанна была моей седьмой женщиной, понимаешь, Анри, до нее было еще шесть серьезных романов, с тремя из этих женщин мы даже жили вместе, ты понимаешь? - Он залпом допивает виски. - Это видно по сахарницам, Анри. Они никогда не оставляют сахар в картонной коробке, они всегда найдут какую-нибудь баночку, вазочку, все равно что, главное, чтоб было красиво. А когда ты их бросаешь, они начинают плакать. Они просто маленькие девочки, Анри. Маленькие девочки, которые достойны лучшего.
Мартен заметил владельца дискотеки, чела с загорелым лицом - ему кажется, так он выглядит бодрее, - у него перед глазами прошли миллиарды ночей. Мартен показывает ему друзей Жанны. Их трое, и они, не сдав пальто в гардероб, уселись в дальнем конце зала, говорят шепотом. Я стою рядом с диджеем и выбираю музыку к приходу Жанны. Это тонкий момент. Если у песни хорошее название - она грустная, а если название веселое, то песня так себе.
В условленное время я выхожу из клуба, чтобы подстеречь Жанну в ночи. У меня болит живот. Я уговариваю себя, что это хорошая примета: «Анри, ведь это хорошо, что у тебя болит живот: чем больше у тебя болит живот, тем ты больше страдаешь, а чем больше ты страдаешь, тем больше шансов, что Жанна придет». Ее трое друзей выходят, даже не взглянув на меня. Остальные посетители тоже потихоньку расходятся, пьяные приятели Мартена, которые толклись возле бара, пошли, шатаясь, по улице - кажется, что они знают про все вечеринки наперед. Я возвращаюсь в клуб. Лепной потолок по-прежнему украшен кучей воздушных шариков. Мартен один разлегся на скамье. Владелец его тормошит, хочет получить свои бабки. Музыки почти не слышно, диски уже разложены по коробочкам. Мартен достает чековую книжку. А чел говорит, что ему лучше налом. Мартен идет к банкомату. Я хочу пойти с ним, но этот урод говорит: «А вы лучше останьтесь тут». Когда мы вышли на улицу, я взял брата под руку.
- Только давай пойдем потихоньку, дойдем до машины совсем медленно, ведь никогда не знаешь, а вдруг...
Надо надеть рубашку. Отец настаивает: «Мы идем все трое, так что надо им показать, мы должны быть на высоте». Когда стал виден огромный домина, отец заметил, что не завидует этим людям, тут на одном отоплении в трубу вылетишь. Мы бурно соглашаемся, надо ведь его поддержать. Мать устроила прием по случаю своего дня рождения. Будет большой обед. Семья - это важно. Она в совсем коротком платье снует между гостями, молча взирающими на эту радость жизни. Время от времени она нагибается, чтобы поговорить с отцом, вид у нее при этом как у маленькой девочки, разговаривающей с глубоким стариком. Андре чувствует себя явно не в своей тарелке и наблюдает за происходящим из дальнего угла. Они с отцом обменялись рукопожатием, будто политики в разгар холодной войны. Отец отказывается от вина. Отказ для него - это последний рубеж обороны. На каждое новое блюдо он отпускает сквозь зубы критическое замечание, так ему легче сохранить лицо.
Подарки вручают во время десерта. Гости дарят кто украшения, кто шаль, кто флакончик духов. Отец выкладывает свой сверток на стол. Мать его разворачивает и обнаруживает пару наручников. Она смотрит на нас троих и выдавливает из себя улыбку.
- Давай их примерим, - предлагает отец. Глаза у него блестят.
Андре застыл на месте. Вечер перестал быть томным. Отец надевает один браслет себе на запястье, а второй - матери. В тишине слышатся одинокие аплодисменты Мартена. Мать перепугалась и вскочила:
- Освободи меня сейчас же.
Как она похожа на птичку, случайно впорхнувшую в гостиную.
- Мне больно, дай сюда ключ, ты что, сам не понимаешь, что выглядишь смешно?
Андре не вмешивается и не проявляет признаков беспокойства. Он смотрит на отца. Мы присутствуем при появлении новой формы мужского братства.
- Я хочу только пройтись с тобой немножко по саду, а потом отпущу тебя.
- Совсем не обязательно было для этого меня приковывать. Мне стыдно за тебя.
- Знаю.
Андре открывает застекленную дверь гостиной:
- Идите, проветритесь немного.
Вместе со свободой к матери вернулась решительность, она в ярости шипит, что видеть больше отца не хочет. Андре опускает голову, отец улыбается.
Дальше уже я не видел, как отец с трудом поднялся, не слышал испуганного голоса Мартена, не видел глаз Андре, когда он прощался с поверженным соперником. Мир сократился до размеров моего сжавшегося в комок сердца; у меня участилось дыхание, когда я подумал о Матильде и почему-то о безднах, которые меня в конце концов поглотят. Однажды утром, уже позднее, мне вспомнился непроизвольный жест отца, когда он шел к машине: привычка прикусывать изнутри щеки, чтобы вытеснить одну боль другой, простой и понятной. Я с детства так поступаю в трудную минуту - прикусываю щеки так сильно, что зубы смыкаются. По утрам я часто просыпался с ранами во рту. Раны быстро заживали.