Чарльз остановился, размотал шаль и, подергав воротник рубашки, рывком расстегнул его. Ему было жарко. Но уже через секунду он замерз. Опять надел шляпу, плотнее закутал плечи в шаль и задышал открытым ртом.
Сверху его разглядывала белка. Чарльз посмотрел на нее. А потом его взгляд потерялся в осенних красках листвы. С ними потерялось и время. Он опять был молод, и появились дети, играющие между дубами, березами и орешником.
Пока Чарльз смотрел, как они бешено носятся между деревьев, по очереди бьют его рукой по колену, как будто играют в салки, и опять отбегают один за другим, Полли беспокойно семенила взад-вперед.
Он очень любил смотреть, как беснуются дети. Правда, предпочитал, чтобы буйство оставалось вдалеке и он мог побыть наедине со своими мыслями. Поскольку песчаная дорожка существовала не столько для здоровья, сколько для размышлений. Здесь он обдумал бесчисленное количество вопросов и нашел кое-какие ответы.
Несколько десятилетий назад, решив выложить дорожку и обсадить ее деревьями и кустами, Чарльз придавал огромное значение точному расстоянию до дома. Дорожка должна была проходить именно на таком отдалении, чтобы ему никто не мешал, но вместе с тем достаточно близко, чтобы не совершать дальних прогулок, которых он так страшился. Со временем у него развилась настоящая боязнь слишком удаляться от дома.
Выпадали дни, когда мешала и небольшая дистанция до кровати. Поездки, даже по соседству, выводили из состояния равновесия, он как мог избегал их. Да и вообще, Чарльз считал, что за пять лет кругосветного путешествия пережил достаточно волнений. С корабля он сошел с целым мешком вопросов. Вопросов, на которые в начале путешествия у него имелись ответы. Но от океана к океану те рассыпа́лись, как старая корабельная галета.
Полли энергично крутилась вокруг ног и толкалась мордой в голень. Чарльз рассмеялся, отчего собака остановилась как вкопанная. Наброшенная на руку накидка слабо покачивалась. В воздухе стоял запах влажной земли. Чарльз тяжело дышал. Потом тряхнул головой и опять рассмеялся.
Склонившись над тростью, он сделал пару шагов, остановился у старого столба и оперся на него рукой. Столб был мокрым от утренней росы, трухлявое дерево умирало. Между столбом и орешником паучок соткал паутину, которая только еще блестела на солнце, а теперь вобрала в себя непроницаемую серость облаков, собравшихся над Дауном и предвещавших дождь.
– Я всю жизнь работал как лошадь. Или, если тебе так больше нравится, как осел.
Полли не знала, что ответить, и села, подняв голову и широко раскрыв глаза.
– И никогда не был счастлив. Только в работе.
Полли не понимала, что лучше – встать или еще подождать. Чарльз вдруг спросил:
– Могла ли ты подумать, что в конце концов они удостоят-таки меня этой чести?
Полли склонила голову набок.
Чарльз имел в виду Кембриджский университет, который с опозданием на двадцать лет присвоил ему звание почетного доктора.
– Ах, Полли, как же я мог в тот важный день оставить тебя дома? Представь, ты бы меня сопровождала. Семенила бы рядом, гордо подняв хвост. А я бы, конечно, повязал тебе на ошейник золотой бантик. На следующий день «Таймс» сообщила бы: «Дарвин явился на церемонию с собакой».
Ему стало чуть лучше, и все снова пронеслось перед глазами живыми картинами. Если подумать, тот день стал самым торжественным в его жизни. Поскольку колени дрожали, он решил еще немного постоять у столба.
Когда пришли новости из Кембриджа, его охватили одновременно радость и паника. Едва прочтя телеграмму, старший сын принялся уговаривать. Они все сделают для того, чтобы отец смог лично присутствовать на торжестве. Слишком много званий вручено ему заочно: орден Pour le Mérite прусского короля, избрание членом-корреспондентом Императорской Академии наук Санкт-Петербурга, звание почетного доктора Боннского университета. А Кембридж? Ему необходимо поехать, любым способом, говорил Уильям. Как же он был прав!
И Чарльз сел на поезд, чтобы поехать туда, где полсотни лет назад получил степень бакалавра. С намерением стать священником. Точнее, сельским священником. Потому что уже тогда он мечтал об огромном саде.
Опираясь на столб и трость, он задумался: а поблагодарил ли тогда сына? При первой же возможности надо наверстать. Уильям отлично придумал не только с поездом. Вся поездка прошла без сучка без задоринки. Как он ни сопротивлялся. А остальное – о да, остальное было просто великолепно.
Чарльз надавил кулаком на грудь, туда, где находилось сердце, будто мог таким образом пробить какой-то засор. Пускающий клубы дыма локомотив ясно стоял перед глазами. Как и приготовленный для семьи вагон. Сердце билось сильно и неравномерно.
На поезд сели в десяти милях от Дауна и сошли в Кембридже. Это стало возможно только благодаря тому, что специально нанятый локомотив подцепил вагон Дарвинов на их железнодорожной ветке, протащил наискосок по Лондону, потом вагон прицепили к другому поезду, следующему в Кембридж, а вечером то же самое проделали в обратной последовательности. Чарльз улыбнулся, Полли замахала хвостом.
