Словно что-то встало у всех в горле — так никто и не притронулся к ужину. Мама убрала тарелки и вышла во двор. Дедушка погладил меня по голове и вздохнул:
— Не к добру это…
Я уснула, так и не узнав, когда отец вернулся домой.
От первых лет моего пребывания в школе у меня сохранилось чувство обиды: дети все время нападали на меня за то, что у меня отец безбожник, что он против царя. Многие сторонились меня.
Однажды поздно вечером отец вернулся из Пловдива. Бросил пальто на постель и вышел во двор. Он носил черное пальто из домотканой материи с круглым воротником. Я взяла пальто, чтобы положить на спинку стула, но во внутреннем кармане зашуршали какие-то бумаги. Я залезла в карман и нащупала маленькую газету «Работническо дело». На первой странице крупными черными буквами было написано имя Кочо Цветарова. Я прочла сообщение о его гибели и заплакала. Отец вернулся в комнату, отобрал у меня газету и отчитал за то, что лажу по его карманам.
— Так, значит, дядя Кочо убит? — спросила я.
Отец не ответил.
Кочо Цветаров часто приходил к нам в гости. С его дочерьми мы работали в саду. Старшая, Сийка, только что была помолвлена, а младшей, Доре, исполнилось столько же лет, сколько и мне. Вместе с ней мы ходили в лес по ягоды.
С этого дня меня охватил страх за отца. Я поняла, что случившееся с дядей Кочо грозит и ему.
Когда немцы вступили в Болгарию[9], я заканчивала седьмой класс. На дворе уже было тепло. С вершин Родопских гор к нам на равнину неслись белые облака, но, не достигнув Марицы, они таяли и растворялись к небесной синеве. От распаханной земли поднимался пар, пахло черноземом и навозом. Начались работы в парниках. Дедушка Коста с отцом обтесывали колышки, а мама с бабушкой высаживали рассаду помидоров. Я помогала им и прислушивалась к чириканью воробьев, усыпавших ветви верб у реки. На работу вышли все жители села.
В полдень на шоссе загрохотало множество грузовиков. Старая крестьянка из Цалапицы по меже подошла к нам и закричала:
— Немцы идут!.. Такие красномордые, сытые, одетые во все новое.
Соседи побросали мотыги и пошли к шоссе. Пошла было и я, но отец меня одернул:
— Не смей ходить! Накажу!
На следующий день учительница пришла в класс без журнала.
— Сегодня у нас не будет занятий, — сказала она. — Директор приказал, чтобы мы пошли к Ортахану встречать немцев.
Все сразу зашумели — дети есть дети. Мы даже обрадовались тому, что не будет занятий. Учительница вышла из класса, мы гурьбой вывалились вслед за ней. Я даже и не вспомнила о том, что наказывал мне отец. Но когда мы построились и гомон смолк, я растерялась, вышла из строя. Учительница с удивлением посмотрела на меня, и я выпалила:
— Отец не велел мне ходить!
Учительница поняла меня. Она была добрая, знала моего отца и поэтому ничего не сказала. Но мои подружки тут же загалдели:
— Да он же тебя не увидит! Как он узнает?
Я заколебалась. Меня терзало любопытство не меньше, чем их; к тому же мне не хотелось расставаться с классом. И я пошла вместе со всеми.
У Ортахана собралось много народу. Пришел староста Кричима. Он сообщил, что прибудет какой-то немецкий генерал и остановится тут, чтобы встретиться с населением.
— Нужны цветы! Да побольше! — объявил староста.
Один из полицейских помчался на велосипеде искать в парниках розы.
Мы выстроились вдоль дороги и стали ждать генерала. Грузовики с грохотом проносились мимо нас. Ни один не остановился. Собравшиеся зашумели. Наша учительница предложила разойтись, но директор не разрешил:
— Он скоро приедет… Не может не приехать! Немцы — народ пунктуальный…
К полудню на дороге появилась колонна из десятка легковых машин — огромных, на высоких шасси. В середине колонны двигалась красивая черная машина. С переднего сиденья соскочил молодой офицер в фуражке с высокой тульей и быстро распахнул заднюю дверцу. Из нее вышел генерал — высокий розовощекий человек. Он встал во весь рост у машины, посмотрел на нас и в знак приветствия помахал рукой.
Староста Кричима и другие наши «видные» люди подошли к нему. Генерал медленно натянул на руку мягкую лайковую перчатку и поздоровался с ними. Директор подал нам знак крикнуть «ура». Гость в сопровождении двух-трех офицеров направился к нам. Директор подошел ко мне и ткнул мне в руки букет:
— Преподнеси цветы!
Я отдернула руку, но директор сжал мне локоть и повел вперед. Немец протянул руку к цветам. Рядом с ним я сама себе показалась совсем маленькой. Кто-то преподнес ему ящик яблок. Генерал заговорил, а один из штатских начал переводить его слова, но я ничего не слышала…
Когда мы возвращались в село, я встретила деда Начо — приятеля моего дедушки.
— Давно вы у нас не были, — сказала я ему. — Идемте к нам сейчас, отец обрадуется.
Я надеялась, что в его присутствии меня, может быть, и минует кара. Он согласился и пошел со мной.
