Ей хотелось закричать, позвать кого-то, сделать хоть что-нибудь… Но что толку в этом теперь?
«С любимыми – не расставайтесь, не расставайтесь ни на миг!» – всплыла в ее памяти строчка стихотворения, и она, качая головой, тихонько заплакала.
Последнее письмо
Моя милая, любимая Варюша!
К сожалению, только теперь я понял, что только твоя любовь, твоя близость ко мне давали мне возможность и любить тебя, и существовать рядом с тобой.
Скорее всего, эта ночь – моя последняя ночь. И завтра меня уже не будет.
Круг замыкается – именно этой ночью я когда-то вспомнил тебя во времена нашей юности, понял, что вместе с тобой тогда, в 1966 году, потерял свою счастье. И я страстно возжелал изменить свою жизнь. Что бы попытаться вернуть утраченное.
И что-то в нашей Вселенной дало мне такую возможность. Но при условии нашей взаимной любви. Ведь не случайно все произошло именно в ту ночь, когда ты сказала Толе Монасюку: «Если ты проводишь меня, в шесть часов я тебя поцелую…»
Наверное, именно в тот момент я и вспомнил тебя, и захотел вернуться к тебе, чтобы изменить твою и мою жизни.
Так что движущая сила всех перемещений и превращений – это наша большая и искренняя взаимная любовь.
Может быть, если бы ты сейчас была рядом, если бы держала меня за руку, если бы я чувствовал твою любовь, мог прижаться этой ночью к тебе, все бы и обошлось, но…
Наверное, так предопределено. Помнишь, как сказано у Сережи Есенина: «Оборвутся рельсы у ворот погоста…»
Вот и обрывается моя нынешняя жизнь…
Только не будет скорее всего для меня ни ворот, ни погоста.
Не думай – я не жалею ни о чем! Так, как я прожил эти годы рядом с тобой, может быть, никто в мире больше не жил и жить не будет. Ведь ты столько лет была неиссякаемым источником нежности для меня!
И не жалей меня! Думаю, я просто исчезну – физически. Просто для меня в какой-то момент во время сна наступит темнота, которую я не почувствую.
А потом не будет ничего.
Прощай. любовь моя! Я не жалею ни о чем – я ведь фактически прожил целых две жизни! Разве что, возможно, нужно было любить тебя еще сильнее, быть с тобой еще внимательнее и нежнее.
Я уверен лишь в одном – и один из тысячи человек не испытывает такого счастья, какое я испытал рядом с тобой.
Я так люблю тебя, моя радость! И жалею лишь, что не могу еще хотя бы раз почувствовать вкус твоих сладких губ и увидеть блеск твоих дивных голубых глаз, и ощутить аромат твоей кожи…
Твой Анатолий.
P.S. А твой букварь все-таки открыл я!
Но песню «Варя-Варь!» я больше никогда исполнять не буду – ни в этой, ни каких-либо других жизнях!
– х-х-х-х-х-х-х-х-х-х-х-х-х-х-х-х-х-
1 января 1966 года проснувшийся после новогодней ночи 17-летний Толя Монасюк сделал первым, когда увидел магнитофон «Панасоник», следующее: он нашел кассету с песней «Варя-Варь», вставил ее в приемный «карман» магнитофона, и включил клавишу «Запись», стирая пленку.
Затем полежал некоторое время, прислушиваясь к собственным ощущением, «погонял» мысли и убедился – ничего не случилось с молодым Толей Монасюком, судя по том, как ясно он помнил все свои прожитые 17 лет.
Следом за этим он встал, сел за письменный стол и достал лист бумаги и авторучку. Затем сменил кассету в «Панасонике». Накинул на голову наушники, вывел регулятор громкости «на середину» и включил магнитофон. В ушах стереозвучанием голос Тани Тишинской запел негромким речитативом:
Анатолий быстро писал.
Раздел за разделом, пункт – за пунктом… Голос Танюши тем временем набрал силу:
