Этот рассказ может показаться чрезмерно жестоким, но он не о ненависти и злобе. Он о слабости и беззащитности... Самое выстраданное моё произведение. Писал аж с 2014 года. Тяжело оно мне далось. Иногда приходилось переступать через некоторые этические принципы, но я его всё-таки одолел.
Сергей Верник
"И не было нас печальнее..."
Этот рассказ может показаться чрезмерно жестоким, но он не о ненависти и злобе. Он о слабости и беззащитности...
1.
Дети решили драться,
В слезах потеряв терпенье
С уродами расквитаться
За первый свой день рождения
Дети стали врагами
Нежных самцов и самок
Душили их проводами
От игровых приставок.
Андрей Лысиков
Небо над посёлком вспыхнуло, потом ещё раз, и затем раздался оглушительный двойной раскат. Сквозь пелену низких туч заходящего на посадку транспорта видно не было, но Пашка хорошо знал, что означают такие вспышки и грохот. Он десятки раз наблюдал одну и ту же картину, повторяющуюся, до тошноты однотипную. Если везло, то в разрывах облаков или над бетонной стеной периметра, когда дождь чуть стихал, показывался слегка вращающийся вытянутый силуэт. Показывался, и сразу же исчезал. Секунда, мгновение... Крохотная частица той жизни, что текла и процветала где-то там, в недосягаемой дали.
Пашка начал считать.
Раз, два, три...Транспорт всегда оставался на планете ровно четыре минуты или двести сорок секунд. Именно столько времени хватало, чтобы вышвырнуть в жижу посадочной площадки очередного заключённого, задраить шлюз, и свечой пронзить низкое серое брюхо, нависшее над этим обреченным миром. А небесная рана с новой силой начинала кровоточить...
Пятьдесят три, пятьдесят четыре... До окруженного высоченной бетонной стеной поселения было два километра выжженной до белизны почвы. Жгли химикатами, убивающими всё живое. Но джунгли никак не хотели сдаваться, напирая со всех сторон, пытаясь затянуть ядовитую плешь. Раз в неделю поселок "чихал". Это кто-то из совсем мелких так выразился, но слово намертво прилипло. Пчих...и тягучий синеватый туман плотным кольцом расходился от серых стен. Через два километра он испарялся, оставляя позади себя мёртвую пустыню. Только седой пепел, и ничего больше. Постоянные дожди размывали его, яд тёк белёсыми ручьями сквозь заросли, выжигая чудовищные шрамы. Наверное, с высоты поселение выглядело гигантской расползающейся кляксой.
Сто двадцать шесть, сто двадцать семь... Пашке было уже пятнадцать. Он появился на свет там, в поселке, а спустя какое-то время его выкинули наружу. Детей всех выкидывали, чтобы сохранить баланс. Кто-то выживал, кто-то нет. Всё зависело от смены охранников, и от везения, конечно. Чаще всего свертки с младенцами бросали прямо из бойниц, с высоты пяти метров, и прямо в едкий пепел. За пару часов крохотное тельце полностью растворялось. Но было несколько гуманистов, которые относили свою живую ношу за пределы мёртвой зоны, клали на траву, и поспешно возвращались. Одного такого Пашка даже начал узнавать по яркой нашивке на рукаве скафандра, и дал себе обещание убить его последним. Если, конечно, свои не расстреляют.
Двести три, двести четыре...
- Паш, смотри, - сидевший рядом девятилетний мальчишка дёрнул Пашку за рукав. Тот ударил наотмашь, разбивая ему губы в кровь. Пусть знает, сопляк, как старших отвлекать от важного занятия. Ведь если транспорт взлетит с тремя вспышками, можно будет загадать желание.
Двести тридцать, двести тридцать один... Возле стены что-то происходило. Приглядевшись, Пашка увидел, как откинулся тяжёлый пандус, и на него, грохоча гусеницами, выехал здоровенный вездеход со странного вида прицепом, - не то цистерна, не то вагон. Раньше такие здесь не появлялись. Поднимая клубы химического пепла, машина быстро покатила к кромке леса.
- Что это, Паш? - мальчишка размазывал по лицу кровавые сопли. Он выглядел ничуть не обиженным.
- Сам не знаю, - буркнул тот, провожая взглядом машину. - Идём за ними.
- Но как же пост? - заупрямился мальчишка. - Мы ведь дежурим. А если вынесут малька какого? Не успеем, так грагсы сожрут.
И тут над стеной громыхнуло. Пашка резко обернулся в сторону посёлка, но транспорт уже исчез в пелене облаков. Лишь слабое марево держалось пару секунд, а потом обрушился ливень.
- Ты пойдёшь, Сопляк, - приказал Пашка, накидывая капюшон. - И не вздумай упустить. Шкуру сдеру!
Мальчишка не стал спорить. Развернулся, и быстро исчез в кустах. Он знал цену словам старшего, и не раз видел, как наказывали упрямцев. Как правило, одного урока вполне хватало.
Оставшись один, Пашка достал из-за пазухи корень арка, и принялся неспешно жевать. Язык приятно защипало. Он вспомнил вдруг старого Капитана, его водянистые выпученные глаза, тонкие трясущиеся губы. И скрюченный указательный палец, больно бьющий промеж глаз.
