Он вытащил свое снаряжение — две банки белил, глубокую ванночку, два сменных катка для валика и телескопический удлинитель. Том отхлебывал из крышечки термоса, замешивая и наливая белила, и скоро мартини радостно ударил ему в голову. Первые лучи солнца коснулись его, когда Том, двигаясь по мосткам, закрашивал малярным валиком лицо на щите, и скоро эффективные и методические действия привели к тому, что оно стало исчезать. Это лицо провисело здесь несколько месяцев — всю суровую чикагскую зиму и начало сезона весенних дождей, и местами на бумаге образовались пузыри готовой вот-вот треснуть краски. Благодаря удлинителю Тому удалось закрасить даже больше, чем он рассчитывал, но работы еще оставалось немало, а потому он положил валик, допил мартини и вытащил из рюкзака пейнтбольный пистолет. Налив новую порцию мартини, Том зарядил пистолет. Со своего места на мостках он мог видеть лицо девочки только под очень большим углом, а это мешало ему целиться. Но он принес с собой много белых шариков, точно в цвет белилам. И когда небо возвестило о наступлении еще одного пустого, бесконечного уик-энда, Том, прихлебывая мартини, принялся ходить туда и обратно по мосткам и стрелять из пистолета белыми шариками, отчего лицо мертвой девочки покрывалось все новыми и новыми мучительными пятнами. Его апелляция к Джейн Тримбл ни к чему не привела, а когда он утром предыдущего дня разговаривал с Джанин, она сказала, что больше не может видеть этот щит.
В один прекрасный день Карл взял монитор своего компьютера и поставил его на другую сторону стола. Перестановка ему не понравилась, а потому к концу дня он вернул монитор на прежнее место. Но в промежутке Карл заметил, сколько пыли скопилось у него на столе, а потому на следующее утро принес из дома все, что нужно для уборки, и протер стол, тумбочку и стеллаж. Он остался, когда все ушли, и протер мебель в кабинетах по всему коридору. Мэрилин, конечно же, допоздна оставалась в больнице, и, поскольку никакой иной деятельности для него не нашлось, Карл, как это ни удивительно, с удовольствием взялся за эту работу. На следующий вечер он протер столы и тумбочки в кабинетах на другом этаже, но Ханк Ниари, засидевшийся за своим неудавшимся романом, вернулся из туалета и обнаружил, что Карл протирает тряпкой ножки его кресла. Ханк удивился: «Ты что это делаешь, Карл?»
Еще Карл начал прикрывать глаза блокнотом во время планерок. Он приходил в помещение, швырял блокнот на стол и щурился от внезапного света.
«Господи Иисусе, какой жуткий свет», — говорил он, опуская руку на блокнот.
Он мигал и щурился, пытаясь приспособиться, но в конечном счете вновь прибегал к помощи блокнота.
«Так и бьет в глаза. Нельзя ли немного притушить свет?»
Мы в полутьме искоса поглядывали друг на друга недоумевающими глазами.
Наконец Том Мота сказал ему: «Карл, старина, свет выключен».
Так оно и было на самом деле — солнечный свет, проникающий через окна, вынудил нас отключить электрический. Но Карл продолжал щуриться и в течение всей планерки так и не отнимал блокнот от глаз.
Некоторое время спустя он пустился бежать по большому коридору. Сделав первый круг, Карл пошел на второй. В третий раз впечатление создалось такое, что он делает круги по беговой дорожке. Несколько человек стояли в дверях Бенни Шассбургера и болтали с Бенни, сидевшим внутри. Когда Карл появился снова, Том крикнул ему:
— Карл! Что за ерунда? Ты что это делаешь?
Карл остановился измерить свой пульс, а потом, словно кот, которого бесполезно вразумлять, помчался дальше.
— Что с ним такое? — спросил Бенни у Тома.
— Откуда мне знать? — пожал плечами Том.
Не прошло и недели, как Карл заделал картоном окна в своем кабинете.
«Бля!» — сказал про себя Том.
