Иногда требовались радикальные меры. Случалось так, что кому-нибудь приходилось садиться в машину с пакетом и мчаться в Палатин[10] в офис «Федерал экспресс», который принимал почтовые отправления позже всех в штате, гарантируя доставку на следующее утро. Выброс товара на рынок новым клиентом, запланированный на понедельник, означал целую неделю бдений до часа ночи и сон урывками в воскресенье, то на одном, то на другом диване. Это называлось пожарной тревогой, а когда объявлялась тревога, нужно было бросать все. Никаких тебе посещений спортивного зала, никаких походов в театр. Ты никого не видел — ни свое пятилетнее дитя, ни консультанта по семейным отношениям, ни спонсора, ни даже собственной собаки. Мы боялись пожарных тревог. И в то же время мы участвовали в этом сообща, и после пяти дней каторжного труда изменения, произошедшие с командой, могли застать врасплох. Когда вы пять или шесть дней подряд вместе обедаете, помираете со смеху над чьим-то столом и совместно решаете какую-нибудь трудную задачу, то теряете иммунитет против духа товарищества. Мы вынуждены были признать, что люди, с которыми мы работали, со всеми их заморочками, со всеми добродетелями и ограничениями, не такие уж и плохие. Откуда это взялось?
Потом наступил спад, и пожарные тревоги прекратились. Никто уже не мчался в Палатин, никто не сидел на работе до часу ночи, никого не переполняла братская любовь.
Бенни спустился с Томом в лифте. В своей искромсанной одежде Том выглядел как человек, выброшенный волной на берег после кораблекрушения, — оборванный и цепляющийся за доску. Туфли и носки он снял и оставил их в кабинете вместе с брошенными там же журналами, фотографиями своих детишек и обрезками брюк и рубашки.
— И что ты собираешься делать? — спросил Бенни.
— А что я, по-твоему, собираюсь делать? — риторически ответил Том, когда они доехали до холла. — Буду искать новую работу.
— Нет, — сказал Бенни, — Я имею в виду прямо сейчас. Что ты собираешься делать сейчас?
Они вышли из лифта. Том еще раньше вытащил все карандаши и ручки из кружки, что стояла у него на письменном столе, и теперь в руках у него была пустая кружка. Том остановился в отделанном мрамором вестибюле, глядя, как спускаются другие лифты.
— Ты когда-нибудь читал Эмерсона? — спросил Том у Бенни.
Бенни не знал, где встать. Он нам потом рассказывал, что не знал, почему они остановились в вестибюле прямо перед лифтами.
— Так что ты собираешься делать, Том?
— Послушай, что сказал Эмерсон, — заявил Том и принялся цитировать: — «Несмотря на всю нашу грошовую мудрость, несмотря на нашу губительную для души рабскую приверженность привычкам, не подлежит сомнению, что у всех людей бывают возвышенные мысли»[11]. Ты это слышал, Бенни? Слышал или мне повторить еще раз?
— Слышал.
— Они меня никогда не знали, — сказал Том, мотнув головой в сторону тех ублюдков. — Никогда.
Открылись двери первого лифта, и оттуда вышли направлявшиеся на обед служащие юридической конторы. Том выставил вперед пустую кружку.
— Помогите безработному, — попросил он, встряхивая кружку, — Эй, помогите потерявшему работу.
— Том! — позвал Бенни.
— Бенни, иди в жопу! Помогите мне, приятель. Я сегодня потерял работу.
Таким был последний час Тома.
Мы узнали это от Бенни после того, как он рассказал нам историю о Томе, его напервилльском жилище и алюминиевой бите. Когда Том узнал, что детей увезли к бабушке, он приехал в этот самый дом, и все имущество, которое в ходе бракоразводного процесса было признано его собственностью, все, что принадлежало ему и могло быть разбито или расколочено алюминиевой битой, подверглось методичному уничтожению. Угомонила Тома лишь прибывшая на место полиция.
Амбер Людвиг, плотно сбитая, фигурой похожая на моржа, с очень маленькими ручками и темными, близко посаженными глазами, сказала, что боится, как бы Том не вернулся — ну, типа, как показывают в новостях — и не перестрелял нас всех.
— Нет, правда, — сказала она. — Я думаю, он совершенно распоясался. Хотя вряд ли когда и
