Очень любил театр, бывал на спектаклях бывшей Мариинки, нынешнего Театра оперы и балета имени Кирова, и в бывшей Александринке, и на Фонтанке в Большом драматическом. Предпочитал сидеть в партере, в правительственной ложе бывал, если приводил с собой гостей, — так, я видел его в ложе вместе с Серго Орджоникидзе в Александринском театре на шумевшем тогда спектакле «Ярость» Е. Яновского. Был с Горьким на «Страхе» А. Афиногенова.
…Лежу ворочаюсь, вспоминаю.
Забудешь ли день, когда случилось?
Первого декабря у меня был билет на собрание партийного актива Ленинграда в бывшем Таврическом дворце.
Сердито звеня, подходили и подходили к дворцу переполненные трамваи — все торопились: с докладом выступает Киров, а Киров уважал точность, сам был в этом педантичен до одной минуты и не любил, если входили и усаживались, когда доклад уже начался.
Таврический дворец, тогда он именовался «Дворец Урицкого», был набит до отказа. Как всегда, если ждали речи Кирова. И в этот раз я с трудом отыскал на хорах свободное место.
Пришла минута доклада. Киров не появлялся. Другая минута, третья. Десятая. Пора, пора начинать. Ждали терпеливо, однако несколько недоумевая. Еще прошло время. В зале зашумели. Тотчас же смолкли — вышел человек. Не Киров. И тут же воцарилась тревожная тишина. Каким-то странным голосом вышедший сообщил: собрание актива отменяется.
И ушел, торопясь.
Никто ничего не понимал. Выходили в молчании, растерянные, садились в трамваи, шли пешком.
Мне удалось вскочить, вместе с товарищем по редакции, на подножку уходящего трамвая. Добрались до Фонтанки, где помещалась тогда «Красная вечерняя газета». И там узнали. В Кирова — стреляли.
Мой товарищ, услышав это, стал дрожащей рукой наливать себе воду из графина, графин выскользнул, полетел и разбился вдребезги.
А ведь совсем-совсем недавно, ну буквально на днях, я столкнулся с Кировым невзначай, я пришел по редакционным делам в Смольный, и навстречу шел по коридору Сергей Миронович, приветливо кивнув мне на ходу, бросил: «Виновники Октября!» — и пошел к себе в кабинет.
Пуля Николаева сразила Кирова именно там, в коридоре Смольного…
Мчится в Москву траурный поезд.
Ворочаюсь на своей верхней полке.
И снизу кто-то, тоже бодрствуя, закуривает новую папироску.
Еще, кажется, вчера был Семнадцатый съезд партии. Он длился с 26 по 10 февраля этого года.
Кажется, еще вчера читал в газете его, кировское, выступление.
Навеянное реально осязаемым тогда улучшением народной жизни.
Завершившееся овациями, которые могли сравниться разве что с овациями по адресу Сталина…
Выступал признанный любимец партии.
«Если сказать просто, по-человечески, — так хочется жить и жить».
Кто стрелял? Зачем? По чьему умыслу?
После этой ставшей тогда знаменитой речи, радостной, живой, человеческой, жить оставалось ему недолго…
Как и подавляющему большинству участников этого съезда, названному тогда словами, звучащими сегодня трагедийно, — «Съезд победителей».
Пройдет немного времени, и подавляющее большинство делегатов этого съезда победителей будут объявлены врагами народа, расстреляны, погибнут в тюрьмах и лагерях…
Их реабилитируют посмертно — после Двадцатого съезда.
А иных — и еще позже.
На траурном митинге памяти Кирова на Красной площади был и Борис Ильич, спускался с ленинградцами после митинга в Мавзолей, он мне впоследствии рассказывал об этом, но тогда, в 1934 году, я и не подозревал, что имя этого ученого, иногда мелькавшее на страницах газет, станет мне в будущем настолько близким…
Воробьев и Збарский, живя в разных городах, не расставались друг с другом, делились каждой крупинкой наблюдений.
Они вдвоем взялись за дело, не имеющее аналогов в истории…
Вдвоем делили взятую на свои плечи ответственность.
Ведь вопрос — надолго ли удастся продлить процесс сохранения — ставился перед ними и ими самими неоднократно.
Была ли уверенность у обоих, что — надолго?
Такой уверенности не было ни у того, ни у другого. И не могло быть.
Уверенности не было, но страстное желание не оставляло ни днем, ни ночью. Лаборатория Владимира Петровича и Бориса Ильича ни на минуту не теряла этой надежды.
Неустанная и непрерывная исследовательская деятельность обоих ученых дала пока еще первый результат — им был уже накопленный драгоценный опыт.
«Прошло 3 года… 5 лет… Уверенность в полном успехе росла с каждым годом, с каждым месяцем».
СТРАШНЫЙ ТРИДЦАТЬ СЕДЬМОЙ. В доме на набережной, где поселился с семьей Борис Ильич, жили по преимуществу крупные деятели государства, были среди них и народные комиссары, и их заместители, и военачальники…
