Генрих осторожно снял руки девушки со своих плеч, подвёл её к кушетке, усадил, а сам примостился на маленькой скамеечке у её ног.
– Я не могу сделать этого, Моника, – он смотрел на неё с огромной нежностью и грустью.
– Почему? – этот вопрос, тихий, чуть слышный, прозвучал, как громкий крик, кричали глаза Моники, вся её напряжённая фигура. Она рывком подалась вперёд, застыла, умоляя и ожидая.
– Я не имею права этого сделать! Понимаете, Моника, не имею права!
– Но они обязательно схватят вас, Генрих. О, если бы вы знали, как я боюсь за вас! Я каждый день молюсь о вас, я не могу заснуть, пока не услышу, что вы вернулись. Дрожу от страха, когда вы куда-то уезжаете! Иногда я согласна бежать в гестапо, пусть меня пытают, как пытали Людвину, пусть расстреляют, лишь бы знать, что вас не схватили, что вам ничто не угрожает.
– Я тоже боюсь за вас, Моника, я отдал бы всего себя, последнюю каплю крови, чтобы защитить вас. И всё же я не могу пойти с вами к маки́, хотя уверен, что они меня примут.
– Но почему? Почему? Ведь вы же не с ними, не с теми, кто надел на вас этот мундир, вы же с нами!
– У меня есть обязанности.
– О, вы не любите меня, Генрих! – с отчаянием воскликнула девушка.
– Моника! – Генрих сжал её руку. – Если бы я мог объяснить вам всё, вы бы поняли и не делали мне так больно, как делаете сейчас. Но я не могу ничего объяснить. Не имею права! Даже вам, хотя верю и люблю вас.
– Как я была счастлива только что и как быстро это прошло. Что ж, я не могу просить у вашего сердца больше, чем оно может дать… Немного влюблённости, немного жалости и… много осторожности.
– Но я же не себя берегу, Моника! И даже не вас, хотя нет для меня человека дороже, чем вы.
– Боже мой, Генрих, вы говорите какими-то загадками, вы весь для меня загадка. Я даже не знаю, кто вы, и чего вы хотите.
– Того же, что и вы. Я хочу видеть свою родину свободной. У меня, как и у вас, есть своя цель, ради которой я согласен умереть, вытерпеть самые страшные мучения.
– Почему же вы не хотите бороться рядом со мной?
– Есть разная борьба, и, может быть, мне на долю выпала самая трудная.
– Вы не скажете мне, Генрих, ничего, чтобы я поняла?..
– Моника, вы не должны спрашивать, я не смогу вам сейчас ответить. Как бы ни хотел! Я и так сказал больше, чем имел право сказать… Но обещаю вам одно: когда кончится война, я приду к вам и вы узнаете всё. Если верите мне, если хотите ждать!
– Я буду ждать, Генрих! И мы больше не расстанемся никогда! – в глазах девушки снова засияло счастье. – Вы правда не забудете меня, Генрих, даже если уедете отсюда?
– Я найду вас везде, где бы вы ни были, но сейчас вам надо уехать отсюда! Для меня и вашего счастья, для того, чтобы мы встретились. Вы можете куда-нибудь уехать?
– Хорошо, я посоветуюсь со своими друзьями… Только что же будет с вами? Ведь и вас на каждое шагу подстерегает опасность, и я даже ничего не буду знать о вас, я не выдержу!
– Со мной ничего не произойдёт, я обещаю вам быть осторожным.
Слезы набежали на глаза Моники. Желая их скрыть, она поднялась, подошла к маленькому столику, стоявшему в простенке у окна, выдернула из штепселя шнур от лампы, потом раздвинула тёмные маскировочные шторы и настежь распахнула окно. Свежий ароматный воздух влился в комнату вместе с тишиной спящего городка. Окутанных тьмой домов и гор не было видно. Лишь небо, величавое, необозримое, звёздное. Словно и не было на свете ничего, кроме этих звёзд и чёрного, как бархат, неба, да ещё двух сердец, которые так сильно и так больно бились в груди.
Прижавшись, они долго молча стояли у окна.
– Моника, ты плачешь? – вдруг спросил Генрих, почувствовав, как слегка вздрагивают плечи девушки.
– Нет, нет, это ничего, любимый. Я плачу оттого, что мир так прекрасен, от благодарности, что я живу в нём. Что живёшь в нём ты! И чуть-чуть от страха. Ведь мы с тобой лишь две маленькие песчинки в этом гигантском мире.
– Мы с тобой часть его, Моника. Разве ты, не чувствуешь, что мы во всём и всё в нас?
В коридоре послышались шаги мадам Тарваль, Моника быстро отодвинулась от Генриха.
– Генрих, – сказала она поспешно, – поцелуй меня! Завтра, послезавтра мы, может быть, не увидимся. Пусть это будет нашим прощаньем.
Именно в это время Миллер задумчиво ходил по кабинету, детально обдумывая шаг, который решился сделать, хотя и боялся.
