Пфайфер и шофер, затаив дыхание, прислушивались. Но вокруг все было тихо, ни звука, ни шелеста. Лишь минут через пять послышались восклицания, топот.
- Стой! Лови!
Один выстрел, второй, пулеметная очередь. Все удалилось, стихло.
Когда через час начальник шестого штуцпункта лейтенант Швайцер увидел Гольдринга, он ужаснулся. С подбитым глазом, окровавленными руками, Генрих мало напоминал офицера по особым поручениям, которого лейтенант не раз видел в штабе.
- Немедленно свяжите меня со штабом дивизии!- приказал Гольдринг.
Лейтенант вызвал штаб.
- Говорит обер-лейтенант фон Гольдринг. Да, да... Об этом потом... Не прерывайте меня и слушайте, дорога каждая минута... Передайте генералу, что нас всех вчера захватили маки. Я бежал из плена. Герр Пфайфер и шофер находятся в нескольких километрах от шестого штуцпункта, утром их расстреляют. Я прощу немедленно выслать роту егерей, дорогу я знаю, поведу сам. Ради бога, не мешкайте, дорога каждая секунда.
Генрих положил трубку и упал на стул.
- Сигару! Со вчерашнего вечера не курил!
Но у лейтенанта Швайцера сигар не было. Пришлось удовлетвориться дешевой сигаретой.
- На ваши поиски брошено несколько отрядов,- сообщил лейтенант, увидев, что его неожиданный гость пришел в себя.
- В штабе дивизии уже все известно?
- Лишь то, что на машину наскочили маки. Но труп лейтенанта Заугеля навел всех на мысль, что и с остальными пассажирами произошло большое несчастье.
Рота егерей прибыла, как показали часы, за сорок пять минут. Вместе с ней на машине Генриха, которую вел Курт, приехал и Лютц.
- Вот к чему привело твое легкомыслие!- еще с порога набросился он на приятеля.
- А при чем тут мое легкомыслие?
- Надо было взять больше охраны и не выезжать вечером.
- Карл! Ты, забыл, что об охране должен был позаботиться Заугель, покойный Заугель, я был лишь пассажиром. На том, чтобы ехать вечером, настаивал сам Пфайфер, но обо всем этом потом. Сколько прибыло солдат?
- Сто шестьдесят человек и десять ручных пулеметов,- отрапортовал командир роты.
- Карту!
Расстелив карту, такую же, как та, которую он вчера внимательно изучил с Андре Ренаром и Мельниковым, Генрих стал отдавать распоряжения.
- Вы, герр обер-лейтенант Краузе, берите взвод и наступайте по этой дороге. Будете главной колонной. Если вашу колонну не обстреляют, что маловероятно, вы свернете от селения налево, чтобы отрезать маки дорогу в горы. Я приму команду над двумя взводами и буду наступать вслед за вами, на правом фланге, а теперь действуйте.
Привыкшие к горным операциям, егери шли быстро, почти неслышно. Когда до селения осталось метров пятьсот, взвод под командой лейтенанта Краузе свернул налево. Генрих подал команду, и два взвода тихо рассыпались цепью. В это время застрочили пулеметы партизан. Генрих залег рядом с Лютцем.
- Слева перебежками вперед!- подал он команду.
Не ослабляя огня на правом фланге, партизаны с неожиданной силой набросились на левый. "Это уже вопреки плану! Мельников доиграется, пока его окружат!"- нервничал Генрих и перебежками стал продвигаться вперед.
Партизаны прекратили огонь так же внезапно, как и открыли. Когда минут через десять рота егерей с криком ворвалась в небольшое селение, состоявшее всего из нескольких домиков, там не было ни единой живой души.
Генрих и Лютц подбежали к каменному сараю, сбили замок.
- Герр Пфайфер, вы живы? - крикнул Генрих. Лютц посветил фонариком. Прижавшись друг к другу, в углу сидели шофер и почти потерявший от страха сознание пропагандист.
- О герр обер-лейтенант! - наконец пришел в себя Пфайфер. И с ревом, похожим на рыдание, упал на грудь Генриха.
Лютц и Генрих вывели Пфайфера на воздух, поддерживая, словно больного, под руки. Рядом с большой дверью, из которой они только что вышли, находилась маленькая, распахнутая настежь. Лютд заглянул в нее, посветил фонариком и вскрикнул. Генрих подбежал к нему. У порога лежала Бертина Граузамель.
- Мертвая!- констатировал Лютц, склонившись над убитой.
- Может быть, наша пуля и убила ее, - бросил Генрих.
- По крайней мере, умерла она достойно,- послышался из-за спины густий бас Пфайфера. Почувствовав, что находится в безопасности, он быстро пришел в себя и держался, как обычно.
Генрих взглянул на него и не поверил глазам. Пропагандист был важен, весь вид его говорил о том, что человечество должно быть благодарно ему за одно то, что он родился...
