Следует, однако, помнить, что идея о целесообразности в са мом деле несет в себе какието опасности для трезвого понима ния и углубления в механизм живого существа. На наших гла зах в последние годы имел место замечательный случай, когда один из выдающихся современных физиологов Англии Холдейн в своих великолепных исследованиях о процессе дыхания тоже искал точки опоры на почве целесообразности животного меха низма и чем больше проникался этой целесообразностью, тем больше и больше уклонялся в сторону витализма и в конце кон цов остановился на точке зрения, которую, как бы ни перекраи вать высказываемое им, придется назвать виталистической.
Иван Петрович всю свою жизнь блуждал по опасным тропин кам идеи целесообразности, но у него ни разу не кружилась го лова; чем больше он блуждал по этим тропинкам, тем тверже и устойчивее была его поступь. И. П. Павлов есть истинный, со знательный представитель материалистического воззрения в об ласти научного понимания процессов в живых существах. В том же введении, о котором я упоминал раньше, он высказывается совершенно определенно по этому вопросу: «Изучение нормаль ных функциональных отношений пищеварительных желез, рав но как и каждого другого органа, показывает, таким образом, специальную связь между определенными условиями и, в рав ной степени, определенной работой органов, т.е. обосновывает учение о специфической раздражимости организма вообще… Специфическая раздражимость организмов ни в коем случае не представляет, однако, чеголибо исключительного, принципи ально свойственного только живому веществу; она, наоборот, свидетельствует о близком родстве живого вещества с мертвым. Представим себе возможно более сложное химическое вещество, например из группы углеродистых связей. Если подействовать на него другим химическим веществом, то определенная хими ческая реакция будет иметь место лишь в определенном месте нашего вещества, в одной или в другой из многочисленных со ставляющих его групп, тогда как все остальные группы останутся совершенно нетронутыми. Мы можем далее произвольно вли ять химически то на одну, то на другую группу. Разве это не та же специфическая реакция, как мы ее наблюдаем и во всем орга низме и в его специальных органах? Громадную разницу пред ставляет, конечно, лишь колоссальное число специфических реакций, представляющихся нам в виде высших организмов живой субстанции по сравнению со всеми другими известными в химии веществами». Трудно прекраснее выразить материали стический взгляд на жизнь, чем это сделал Иван Петрович в приведенных словах.
Эту же точку зрения он проводит совершенно в другой облас ти на фоне других идей. «Не ясно ли, что современный витализм, анимизм тож, смешивает различные точки зрения: натуралиста и философа. Первый все свои грандиозные успехи всегда осно вывал на изучении объективных фактов и их сопоставлениях, игнорируя принципиально вопрос о сущностях и конечных при чинах; философ, олицетворяя в себе высочайшее человеческое стремление к синтезу, хотя бы в настоящее время и фантасти ческому, стремясь дать ответ на все, чем живет человек, должен сейчас уже создавать целое из объективного и субъективного. Для натуралиста все в методе, в шансах добыть непоколебимую и прочную истину, и с этой только, обязательной для него, точ ки зрения душа как натуралистический принцип не только не нужна ему, а даже вредно давала бы себя знать на его работе, напрасно ограничивая смелость и глубину его анализа».
Затронутый в приведенных словах вопрос о субъективном и объективном мирах приводит нас к идеям Павлова о высшей нервной деятельности животного организма или, иначе, к иде ям об условных рефлексах.
Еще много лет тому назад Иван Петрович неоднократно вы сказывался о том, что центральная нервная система, специаль но головной мозг, есть прибор, и этот прибор нужно изучать та ким же методом, как и всякий другой прибор животной машины.
Однажды, еще во время моего пребывания в Институте, я шел с ним из его дома в лабораторию. По дороге он просил меня зай ти навестить одного больного — близкого его родственника. Мы пошли. Больной с половинным параличом тела лежал в посте ли, но, очевидно, уже поправлялся. Его положение отягчалось лишь ясно выраженным расстройством речи, которое чувство валось тем более тяжко, что больному хотелось многое расска зать Ивану Петровичу. Расстройство заключалось в том, что больной в разговоре не находил подлежащих, но, раз найдя под лежащее, он без всякого труда дальше произносил сказуемое и все другие части предложения. Когда мы, распростившись с больным, продолжали наш путь в лабораторию, Иван Петрович по дороге все время разговаривал как бы сам с собой: «Машина, машина и больше ничего. Прибор. Прибор испорчен… Подлежа щие испортились, измялись, стерлись, сказуемые остались целы. Где головы у людей, если они могут видеть в этом что-нибудь иное, чем прибор?»
