И побольше флагов полностью

Амброуз сидел прямо и спокойно, придерживая одной рукой ножку рюмки и элегантно положив другую руку на перила. Ни одну деталь его одежды нельзя было счесть вызывающей: на нем был темный облегающий костюм, чуть-чуть тесный в талии и обшлагах, простая кремового цвета шелковая рубашка, темная в белую крапинку бабочка; черные гладкие волосы были умеренной длины (стригся он у того же парикмахера, что и Аластер с Питером); бледное семитского типа лицо не изобличало чрезмерного за ним ухода, и тем не менее мистер Бентли всегда чувствовал неловкость, оказываясь с ним рядом в общественных местах. Своими скупыми жестами, покачиванием головы, внезапными повышениями голоса на каком-нибудь неожиданном эпитете или жаргонном словце, внезапно ворвавшемся в его точную и строго литературную речь, смешками, которыми он пересыпал ее, меняя интонацию или отпуская вдруг остроту, Амброуз ухитрялся повернуть время вспять, возвращая собеседника в век более ранний, чем появление на свет его самого или мистера Бентли, в век более пышного убранства этого кафе, когда среди красного плюша и позолоченных кариатид fin de siècle[29] молодые поклонники теснились к столу, где восседали Оскар Уайльд или Обри Бердслей.

Мистер Бентли пригладил жидкие седоватые волосы, нервно тронул галстук и с беспокойством огляделся, опасаясь, чужих взглядов.

«Кафе Роял», возможно, из-за смутных ассоциаций с Оскаром и Обри, было одних из тех мест, где Амброуз чувствовал себя на коне, где он прихорашивался, чистил перышки и мог пуститься в полет. Манию преследования он оставлял внизу, вместе со шляпой и зонтиком. Здесь он бросал вызов мирозданию.

– Закат Англии, дорогой мой Джеффри, – говорил он, – ведет свое начало с того времени, когда мы перестали отапливать дома углем. Нет, я не о разоренных угольных районах пекусь, а о разоренных душах, дорогой. У нас выработалась привычка жить в тумане, восхитительном, светозарном мраке нашего туманного детства. Золотая дымка Золотого века. Только подумайте, Джеффри, ведь сейчас подросли дети, никогда не видевшие лондонского тумана! А город и задуман так, чтобы проглядывать из тумана. Весь наш жизненный уклад определялся туманом, он же породил роскошь нашей туманной, удушающе восхитительной литературы. Увлекательность английской лирической поэзии, ее поразительная, берущая за душу сила – именно в ее туманности, туманности, переложенной в звуки. И из этого тумана мы могли править миром, мы были Гласом, подобно Гласу с Синая, даровавшему улыбку из-за облаков. Первобытные народы всегда выбирают себе Бога, говорящего с ними из облака. А потом, дорогой мой Джеффри, – продолжал Амброуз, грозно поводя указательным пальцем и сверля мистера Бентли мрачным взглядом черных глаз, как будто злополучный издатель был лично виновен во всем вышесказанном, – а потом какой-то прощелыга изобретает электричество или какие-нибудь масляные радиаторы, или чем там еще сегодня пользуются. Туман рассеивается, и мир видит нас такими, какие мы есть, и, что еще хуже, мы сами видим себя такими, какие мы есть на самом деле. Как будто маскарад окончен, гости в полночь снимают маски, и вдруг обнаруживается, что в зале – сплошные самозванцы. Вот такой компот, дорогой мой.

Амброуз горделивым жестом опорожнил рюмку, высокомерным взглядом окинул кафе и увидел направлявшегося к ним Бэзила.

– Мы о туманах говорим, – поведал мистер Бентли.

– Европу разъедает бацилла коммунизма, – отозвался Бэзил, примеряя на себя роль agent provocateur[30]. – Гниль, которая распространяется вот уже двадцать лет, невозможно искоренить, посадив за решетку горсточку зараженных. Половина мыслящего населения Франции начинает видеть в Германии своего реального союзника.

– Пожалуйста, Бэзил, не заводи разговора о политике! Мы говорили о туманах и ни о чем и ни о ком другом. Меньше всего – о лягушатниках.

– Ах, о туманах…

Бэзил попытался рассказать какую-то туманную историю о том, что приключилось с ним, когда он огибал на ялике остров Медвежий, но Амброуз, будучи в тот вечер в ударе, вовсе не желал, чтобы в его вдохновенный порыв вторглись отголоски Джозефа Конрада.

– Нам следует вернуться в настоящее, – назидательно произнес он.

– О господи, – вздохнул мистер Бентли, – зачем это?

– Взгляд каждого из нас обращен либо вперед, либо назад. Люди с развитым вкусом и почтением к традиции, такие, как вы, милый мой Джеффри, смотрят назад, устремляясь к классической древности, другие же – щедрые сердцем, со здоровыми инстинктами и вкусом ко всякой чертовщине, похожие на Поппет Грин, что вон там сидит, смотрят вперед, мечтая о марксистском небесном Иерусалиме. А надо принять современное настоящее.

– Ты же не будешь отрицать, что фигура Гитлера принадлежит настоящему, не так ли? – продолжал гнуть свое Бэзил.

– Для меня это персонаж со страниц «Панча», – сказал Амброуз. – Для ученого китайца воин-герой был самым презренным из человеческих типов, персонажем скабрезных анекдотов. Нам следует вернуться к китайской учености.