Почти пять лет прошло с тех пор, как Петр Николаев впервые побывал в Гвиании. Но размеренная жизнь старшего научного сотрудника, особенно после всего того, что ему пришлось увидеть и пережить за недолгое время пребывания в Африке, с каждым днем все больше и больше тяготила. И молодой журналист искренне обрадовался, когда ему предложили работу заведующего бюро Информационного агентства в Гвиании.За пять лет все изменилось — старый президент Симба умер, в Гвиании обнаружились огромные запасы нефти. Не желая терять контроль над ресурсами, британское правительство подготовило операцию «Золотой лев», цель которой — расколоть Гвианию, спровоцировать кровопролитие и позволить ввести в страну иностранные войска. Петр Николаев как всегда оказался в гуще событий…
Был самый разгар сухого сезона. Листья гигантских акаций свернулись и пожухли, покрылись тонким слоем пыли, принесенной харматаном — ветром из Сахары. Баобабы, разбросанные по всей плоской равнине, стояли черные, словно обожженные, без единого листочка. Их короткие толстые ветви тянулись к бесцветному, насквозь прокаленному небу, вымаливая хотя бы каплю влаги. Но дождей не было уже два месяца…
Петр вдруг увидел, почувствовал и понял все это удивительно четко и ярко. И ему с чудовищной силой захотелось жить.
Они стояли у обочины пустынного шоссе — четверо: русский, поляк, француз и коренастый круглощекий африканец во франтоватой шляпе из крашеной соломки и с фазаньим перышком, шофер Дарамола. Дверцы их машины, быстроходного темно-зеленого «пежо», были распахнуты настежь.
Солдаты рылись в чемоданах, жадно хватали бронзовые чеканные чаши работы местных мастеров, рвали друг у друга пыльные шкуры гепардов. Они были потны и возбуждены, не спускали пальцев с курков маленьких черных автоматов, зажатых под мышкой.
Особенно им понравилось содержимое чемодана Дарамолы, франта-шофера, известного во всем Луисе хвастуна и покорителя женских сердец.
Офицер, совсем еще парнишка в форме ВВС Гвиании, был растерян. Солдаты явно ему не подчинялись. Их жадные руки тянули к себе все, что они находили в машине, чудом очутившейся здесь, у последней заставы повстанцев, в тридцати милях от Каруны — столицы северной провинции Гвиании.
Один из них, воспользовавшись случаем, схватил кинокамеру.
— Вы снимали Каруну? — крикнул он на плохом английском языке. — Именем армии я конфискую эту штуку.
И тут оцепенение покинуло Петра. Он решительно шагнул к машине.
— Назад! — испуганно крикнул парнишка срывающимся голосом, отступая и угрожающе поднимая автомат. — Назад!
— Отведите нас в штаб первой бригады! — зло выкрикнул Петр. — Майор Нначи разрешил нам покинуть Каруну.
— Вы снимали город! — неуверенным голосом повторил солдат. Он был небольшого роста, и глаза его были полны ужаса. — Вы снимали Каруну!
— У вас есть разрешение на съемку? — сухо спросил офицер-летчик. Он нервничал, поминутно поглядывая на «джип», приткнувшийся под большим кустом у обочины. Из пятнистого «джипа», торчала суставчатая антенна, и радист — массивный, пучеглазый мулат-сержант в танковом подшлемнике разговаривал с кем-то на певучем южно-гвианийском наречии.
— Мы были в штабе, — твердо повторил Петр. — Майор дал нам «о'кэй»!
— Да прекратится ли это когда-нибудь! — неожиданно взорвался Жак и тоже шагнул к машине. — Так мы никогда не доедем до Луиса.
— Они снимали Каруну! — опять сказал маленький солдат. — Они шпионы. Их надо расстрелять!
— Попался бы ты мне, когда я служил в Алжире, — пробормотал по-французски Жак.
— Что? — спросил летчик.
— Ладно. Я засвечу пленку, — устало махнул рукой Петр. — Отдайте камеру…
Мулат тяжело выпрыгнул из покачнувшегося «джипа», окинул взглядом всех четверых и остановил его на Петре — вернее, на небольшом значке, сверкавшем у Петра на нагрудном кармане серой дорожной рубашки.
Значок был из низкопробного желтого золота — ощерившийся лев стоял на задних лапах.
Большие выпуклые глаза сержанта многозначительно прищурились, но, кроме Петра, этого никто не заметил.
— Пропустить! Из штаба сообщили… У них есть разрешение на выезд…
Маленький солдат все еще топтался в нерешительности. Петр почти вырвал у него кинокамеру.
— Езжай! Чего стал! — рявкнул мулат, обернувшись к Дарамоле. — И вы, мистер… Нечего вам тут делать.
Это он крикнул Анджею Войтовичу, молча стоявшему все там же, у канавы, и растерянно наблюдавшему всю сцену сквозь профессорские очки в тонкой золоченой оправе. Потом он опять обернулся к Петру и поднес руку к козырьку.
Офицер-летчик теперь уже знал, что делать, — он подчинялся приказу:
— Езжайте!
Маленький солдат с сожалением смотрел на кинокамеру, пока Дарамола торопливо кидал в багажник распотрошенные чемоданы. Свои вещи он складывал аккуратнее, несмотря на весь страх.
Мотор машины взревел.
Летчик махнул рукой:
— Езжайте!
Жак зло сплюнул и ткнул шофера:
— Ну!
Повторять приказание не пришлось. Первые полсотни миль ехали молча.
Затем Дарамола с облегчением сказал:
— Они хотели нас расстрелять!
— Ерунда! — усмехнулся Жак.
— Нет, хотели. Я понимаю их язык. Они южане.
— Ты трус, как и все твое племя! — отрезал Жак.
Ветер гудел за поднятыми стеклами, врывался в кабину сквозь вентиляционные отверстия на щитке приборов. Пассажиры молчали.
— Никакого приказа из штаба, чтобы нас пропустили, не было, — опять заговорил Дарамола. — Полукровка сам все придумал…
