Сердцу тесно в груди от того, что люблю его так сильно. Его и нашего малыша. Все-таки это величайший подарок Небес. Чудо, подарившее отношениям новый шанс.
Уже в больнице, по пути к ординаторской никто не встречается. Это удивительно, обычно в такое время здесь довольно много народа. Родственники дожидаются встречи с лечащим врачом, да и сами пациенты почему-то любят выходить из палат и прогулироваться по коридорам именно после обеда. Но то, что сегодня все иначе, только радует. Может, раз людей нет, то и нагрузка у Макса сегодня поменьше, чем всегда? Понимаю, как сильно этого хочу, — и улыбаюсь собственным мыслям. Впереди замечательный вечер, полный любви и радости.
Стучусь скорее формально, не ожидаясь, пока из-за двери ответят. Поверила мужу, который не раз говорил, что на его работе я своя. Могу приходить в любое время. И даже если он занят, могу дождаться в кабинете. Да и с коллегами его хорошо знакома.
Опускаю вниз дверную ручку, набирая в грудь побольше воздуха. Чтобы, если Макс на месте, сразу ему все рассказать. И показать, вдруг малыш снова толкнется. А выдохнуть уже не могу. Так и застываю на пороге кабинета, с приоткрытым ртом и зависшими на губах словами, глядя как рука моего мужа скользит по обнаженной женской груди. Идеальной формы, да и обладательница ее очень хороша собой. Обнаженная по пояс, стоит почти вплотную к Максиму и смотрит на него так пристально, будто от того, что он делает, зависит ее жизнь. Он полностью одет, но только что это меняет? Какого черта они не заперли дверь?! Я не хочу это видеть, не хочу ничего знать! НЕ ХОЧУ!
Максим не похож на застигнутого врасплох. Смотрит чуть удивленно, но спокойно, глаза не прячет, вообще не выглядит хотя бы слегка взволнованным. Да и женщина ведет себя так, словно не произошло абсолютно ничего. Словно для нее в порядке вещей оказываться в такой ситуации. Даже прикрыться не пытается. Продолжает сидеть с голой грудью, вызывающе выпирающей почти в лицо моему мужу.
А я чувствую, что меня начинает мутить. Тошнота подкатывает к горлу, разливается во рту кислотой. Дыхание учащается. Давление, наверно, подскакивает, и это совершенно ужасно: не хватало еще в обморок грохнуться у них на виду.
— Дверь бы закрыли что ли… Прежде чем… — не договариваю, захлебнувшись отвращением. Разворачиваюсь и ухожу, грохнув дверью. Стараюсь сделать это посильнее, вкладывая в удар все переполняющие меня эмоции. Знаю, что не поможет, слишком просто было бы избавляться от проблем вот так, но должна сделать хоть что-то.
Тороплюсь, несколько раз спотыкаясь на ровном месте. Нога подворачивается, обжигая противной болью, и в глазах против воли начинают закипать слезы. Как же хорошо, что вокруг нет ни души. Никто не видит моего состояния, моего унижения.
Но уже у лифта догоняет Максим. Появляется из соседнего коридора, оказываясь на площадке раньше меня. Я закатываю глаза от досады: совсем забыла, что здесь есть еще один проход, гораздо короче. Побежала бы сразу к лестнице, уже оказалась бы на улице!
— Вера, в чем дело? Это что такое было сейчас?
У меня даже дыхание перехватывает от возмущения. Поверить не могу в то, что слышу. Это он спрашивает, в чем дело?!
— Вера? — требовательно повторяет Максим. — Объясни мне свою дикую выходку!
Я вскидываю руку, с размаху ударяя его по щеке. Пощечина выходит слабой, ладонь лишь слегка мажет, но глаза мужа в изумлении расширяются. А потом взгляд холодеет, наполняясь очевидным гневом.
— Ты в своем уме?
— Более чем! — выкрикиваю, на мгновенье забывая, где мы находимся и что в больнице нельзя говорить на таких повышенных тонах. — А вот ты — не уверена! Это тебе надо объяснять свою дикую выходку!
— О чем ты? — он вздергивает брови, и я едва не срываюсь на крик.
— Серьезно, Макс? Еще будешь делать вид, что ничего не понимаешь?! Ты почти что трахался у меня на глазах с другой бабой и еще спрашиваешь, что я имею в виду?!
На его скулах проступают желваки, а ноздри раздуваются. Давно не видела таким злым… Начинает говорить, медленно, с придыханием, явно старательно подбирая слова.
— Если бы я, как ты выразилась, трахался с другой бабой, то делал бы это точно не в ординаторской, куда в любую минуту может зайти, кто угодно. Это первое. Второе: Вера, что за терминология хабалки? Не могу поверить, что слышу что-то подобное от собственной жены. Ты же учительница! Тебе такие слова вообще знать не положено!
— Ты лапал ее грудь и еще будешь рассказывать, что мне положено, а что нет?!
Он снова делает вдох, и я прямо-таки ощущаю, каких усилий ему стоит сдерживать себя. Но не могу этого оценить: лучше бы сдерживался, когда лез к чужой женщине!
Максим качает головой.
— Вера, я постоянно кого-то лапаю. Иногда по несколько раз в день. Грудь, живот, задницу. И даже такие места, которые некоторые вслух не могут произнести, чтобы не покраснеть. Это моя работа, уж прости.
— Работа?! — кажется, что я задыхаюсь. — Не помню, когда это ты переквалифицировался в маммолога. И, может быть, объяснишь, почему пациентка пускает слюни в твой адрес во время осмотра?
