Стояла приятная погода, издалека похожая на весну. Где-то таял снег, сочилась свежая капель, и птицы пытались петь свои замысловатые пернатые песни. Пение у них получалось, мягко говоря, хреновое. Оно получалось таковым не потому, что они не умели петь, а потому, что это была обманчивая северная весна. Крайне обманчивая. На вид она тёплая, а на ощупь — ледяная.
Именно эта ледяная весна и сковывала своим природным холодом клювы птиц нашего городка. Для Михалыча, которой радостно шёл за своей капусткой, такие мелочи оставались без внимания. Он замечал лишь весеннюю капель и улыбающееся солнце. Походка его пахла легкостью и вдохновенностью. Не покривлю душой, если скажу, что редко такие грациозные движения на Севере встретишь.
И тут друг мой замедлил шаг. Не то, чтобы он споткнулся, или ботинки проскользнули на ещё не растаявшем снегу, вовсе нет. Причина крылась в ином. Навстречу Михалычу попался командир Тамерзлан: обувь не чищена, в зубах сигарета, на плечах пепел. Всё, как обычно. Единственная новизна проступала в командире: на его лице блестело позолоченное пенсне. Надето пенсне было для важности, поскольку командирское зрение в минусы не уходило и плюсов не набирало.
Увидев, что его офицер-медик идёт, радостно припевая блюзовую песню типа буги-вуги, за ссудой, Тамерзлан, снявший пенсне, в силу того, что солнце чересчур резво светило в левое очко, обозначил своё «участие» в ссудном процессе словами: «Чтобы сегодня всё получили. Я больше не пойду к командующему эскадрой по этому вопросу». И, сделав многозначительный жест глазами, говорящий, сколько же много командир ходил по вопросу, он побрёл дальше. В свой тамерзланий кабинет. Осталось только ему медаль вручить. За беседу с командующим…
Михалыч, простояв минуту в оцепенении, глубоко вздохнул и, сказав в никуда: «Вот как товарищ Тамерзлан свою деятельность обозначил. Ах… удивительный человек!», зашагал в кассу…
Те, кто надел на глаза шоры, должен помнить, что в комплект входят ещё узда и кнут.
А вот у Юрьича, в отличие от Михалыча, командир служил более деятельно. В прямом смысле этого слова. Он не сидел тупо без дела и не выдумывал нелепые приказы (если не считать случая с расчисткой улицы). И показную активность не изображал. Командир трудился.
При одной из очередных проверок близрасположенной части стройбата на предмет соблюдения санитарных норм, трудящийся командир накопал там превеликое множество нарушений, исправить которые не представлялось возможным не только теоретически, но и практически, никакими человеческими усилиями. Часть залетела конкретно. А командир так бы и ходил в неисправный стройбат и записывал бы до скончания века им замечания, если бы не его расчетливый начальнический ум.
Обратившись к своему уму, данный командир сделал ход конём: он позвонил отвечавшему за нерадивый стройбат подполковнику и сказал, что скостит ему большую половину замечаний, если последний пришлёт к нему бесплатную рабочую силу, которой пользуются на море повсеместно — парочку матросов. Разумеется, данные запрашиваемые трудоголики предоставлены были в ту же минуту.
Посмотрев на присланных работников и не найдя в них ничего сверхъестественного, им поставили задачу не из сложных: прошпаклевать стену шпаклёвкой, проолифить поверх олифой и покрыть всё это дело побелкой. Для стройбата, измученного земельно-раскопочными занятиями, такие реставрационные работы всё равно как для патологоанатома вскрытие кролика: раз плюнуть.
Оно, конечно же, было бы всё хорошо, и данным матросам отнюдь не привыкать иметь дело с отделочно-восстановительными работами, но вот только какой-то «умник» перепутал бутыли и вместо олифы, для стен, дал им другую, так сказать, жидкость — лизол.
Думаю, нет резона описывать в настоящей повести подробно, насколько вонюч и ядовит столь специфический продукт, употребляемый в дезинфекции самых микробозагрязнённых хирургических инструментов. Скажем коротко: он убивает всё. Даже самые крутые и защищённые штаммы капитулируют перед натиском столь хитрого химического соединения.
Матросы, которые не помнили, как и олифа-то выглядит, честно принялись за дело и намазали всю стену лизолом. Едкий запах, который стал источаться со стены, постепенно распространился по лаборатории, словно гигантский осьминог распустил свои невидимые щупальца.
Эти самые — невидимые — щупальца, в свою очередь, заметили служащие, как товарищи с более развитым обонянием. Подняли кипеж (повсеместный шум силой в 120 децибел). Пока то да сё, матросы уже нанесли следующий завершающий слой побелки и закончили востребуемую работу. Как они оставались живыми — оставалось лишь догадываться. С округлёнными от удивления глазами, как при Базедовой болезни, их спросили:
— Неужели вы не заметили, что пахнет не олифой и вообще ВОНЯЕТ?
— Да мы и не такое нюхали, — нехотя признались из стройбата.
