– Разбитые? – Я подумал, что если у человека есть вкус, то не важно, какой фирмы его туфли. У Томаса вкуса нет совсем (да и сложно иметь вкус, когда любая одежда по швам трещит).
– В пассаж пришли. Там эти русские везде… извини. В мехах и бриллиантах.
– Извиняю. И в губах еще, да.
– Говорю: купи себе новые туфли, – отдаю кошелек и ухожу. Она, конечно, самые дешевые купила. А ее подруга – я ей тоже по мелочи привез – подарила мне сервиз. Не знаю, дорогой или нет, не важно – важен жест. Сто пятьдесят евро за перегруз заплатил. Дешевым же летел. Мог бы оставить сервиз, а забрать позже. А эта дура на регистрации…
– А чем Илина занимается? – перебил его я. – Образование у нее есть? – Образование для меня кое о чем говорит. Хотя, конечно, кого только университеты не воспитывают…
– Она ветврач! У нее средний балл «девять и один», это почти как наша «единица»!
– Умная, – сказал я не без облегчения.
Хотя если умная, почему запереть себя позволила? Да и была ли тюрьма? Как встречалась она с Томасом, если под замком у зверя-полукровки сидела?
Побыв на цепи год или два, моя знакомая русская сбежала от своего немецкого изверга, вышла замуж, потом еще, и всякий раз – так она рассказывала – злые мужчины били ее, горемыку. Сейчас любовник бьет, и мне ее не жаль. А милая девица одна, москвичка, спрашивала меня как-то про один голландский город: хороший ли, стоит ли ехать? Ее замуж голландец позвал. «Ты его любишь?» – спросил я. «Да, я смогу по всей Европе без визы ездить», – ответила она.
Как люблю я этих сучек всех возрастов и национальностей, этих торговок патентованным счастьем, эквилибристок елея, змей-заклинательниц, профессиональных идиоток, гениев алгебраических гармоний, щупательниц недр, изымательниц активов – всех цветов и сортов. Как люблю я их, неутомимых искательниц слабины, душек этих, пушистых и мяконьких, с глазами-блюдцами, поющих нескончаемую свою песнь – как жила и страдала, как неодолимые силы ввергли, как обрекли…. И слезы по щекам, и трясутся нервно метафорические сиротские бантики.
Я люблю их, я ими любуюсь, я могу себе это позволить, у меня лед в глазах, им нечего у меня брать – даже пример.
– Нужно быть осторожным, – осторожно начал я.
Незадолго до того, как злющая архитекторша его бросила, Томас рассказывал, какую шикарную они сыграют свадьбу.
Томас понял меня с полуслова:
– И что? Что я теряю?! Только время!
И время, и чувства, и деньги, а главное, надежду.
А если не будет надежды у этого нелепого немца, то он опять жрать начнет, как свинья, или завалится в клинику с неврозом, или, еще хуже, будет ходить, полный таблеточного счастья, будет пугать людей своей эйфорией – мне рассказывали про Томаса, мне было жаль его очень.
– Не получится – уедет, – сказал он. – Теперь я думаю только позитивно. И пока все идет только в плюс. – Он открыл папку, там были копии документов на румынском. Сертификаты чего-то ветеринарного.
– Хорошая бумага, – сказал я. Копии были цветные, а бумага плотная, глянцевая, почти как пластик.
– Если уж делать, то как следует, – сказал он, перекладывая листы. Один из них был распечаткой фотографии – наверное, из Интернета.
– Это она?
– Да, смотри какая.
– …
Она была
И что после этого? Верить?
Деревня немецкая, небольшая, обустроенная скучно: двухэтажные домики блеклых тонов – розовые, желтые, голубые – поставлены рядами, без всяких палисадников впереди, как будто детские кубики. Ряды глухие, без просвета, а за ними жизнь кипит.
Вот две старушки. Живут по соседству. Фрау Шредер – Фрау Кнопф. У них «холодная война».
У одной, фрау Шредер, я часто останавливаюсь: ее сын приходится мне приятелем, и если мы шумной толпой едем на машине к Северному морю, то есть возможность переночевать в этом желтеньком доме – сделать по пути остановку.
О другой, фрау Кнопф, я слышу всякий раз, когда бываю в доме фрау Шредер, а потому и вспоминаю старушек всегда парно.
Фрау Шредер – фрау Кнопф.
Фрау Шредер – высокая, худая, подтянутая, кудри залакированы волосок к волоску, на кашемировой нежно-розовой груди тусклый черный камень в серебряной оправе; была бы воплощенной леди, если б не некрасивая растоптанная обувь, в какой удобно отекшим ногам.
Фрау Кнопф – круглая, седенькая, глаза светлые, выпуклые, будто в два круглых аквариума воды налили, и рыбки там, по одной в каждом, живые и мелкие; была бы русской, носила б цветастый платок по плечам, но она немка, и на ней что-то вроде вязаной кацавейки.
