– Поговорить? Заходи, Шурыга. Только времени у меня мало — минут пятнадцать.
Лялька открыла дверь, в руках кисточка для ресниц. Прошли на кухню. Лялька продолжала красить глаза. Шура объяснила суть проблемы и попросила Ляльку помочь — ну, укол какой-нибудь или еще что-нибудь.
– Есть же способы? — с надеждой спросила она.
– А банальный аборт? — спросила Лялька, глядя в зеркало и вытягивая губы в трубочку.
– Боюсь я, Ляль. У меня кровь плохо сворачивается. Ну ведь можно же как-то без операции? Раньше же избавлялись как-то? В деревнях, например. А сейчас медицина вообще вырвалась вперед.
Лялька перестала красить глаза и уставилась на Шуру:
– Ты, Шурыга, даешь! Не ожидала от тебя, честно говоря. В деревнях! Я тебе повитуха деревенская? Или акушерка подпольная? А папаша что — в отказку?
Шура мотнула головой:
– Не в папаше дело. Ситуация у меня — сама знаешь. Мать лежачая. Куда еще ребенка?
Лялька согласилась: логично. Обещала узнать у девчонок из гинекологии. Может, что-нибудь и есть. Да нет, конечно же, есть. Лялька слышала про какие-то инъекции. Стимуляторы, что ли? Девчонки их делали. Кому-то помогало, кому-то нет. В общем, попробовать можно. Надо Шурке помочь. Не оставлять же в беде несчастного человека. Лялька налила Шуре кофе. Та кофе выпила и заторопилась — не хотелось Ляльку задерживать. Лялька закрыла за ней дверь, посмотрела в окно: опустив голову и шаркая, Шура, как старушка, медленно брела к своему подъезду. Лялька бросила взгляд на часы — через полчаса за ней должен был заехать любимый, ждать он не привык, не проходят с ним такие номера. Она побежала одеваться.
Шура зашла к маме — все так же, никаких изменений. Мама спала, и чуть подрагивали тонкие, бледные, словно прозрачные, веки. Шура села на стул и взяла ее за руку — тонкую, холодную и почти невесомую. Мама не проснулась.
В комнату заглянула тетка.
– Ужинать пошли!
Шура посмотрела на нее: какая это мука — сидеть рядом с ней, слушать ее прихлебывания и чавканье, смотреть на жирные губы и руки, на то, как смачно, со звуком, она обсасывает куриные кости и вытирает пальцы кухонным полотенцем.
Шура пошла к себе. Она закрыла глаза и подумала о том, что Лялька ей обязательно поможет. Она, Лялька, хоть и не подруга, но человек хороший, в беде не бросит. А всю правду ей знать ни к чему. Да и зачем позориться? Чтобы людям на тебя смотреть было тошно? Чтобы брезговали и стеснялись знакомства с тобой? К чему добавлять? И так в жизни Шуры хорошего было мало.
Ну почему все беды — и на одного человека! Так быть не должно…
Таня была беременна. Новое состояние так потрясало ее, что она никак не могла с ним свыкнуться и поверить в свое счастье. Выходит, тот, первый аборт прошел без осложнений. Она может иметь детей! Получается, та очкастая кобра-гинекологиня сделала все на совесть. Дай бог ей здоровья! А сколько лет Таня боялась, что у нее ничего не получится!
Мама вздыхала:
– Какой ребенок от этого твоего? Он сам — вечный ребенок, с его-то профессией. Всегда будет страдать и рефлексировать, если в карьере не сложится. Безденежье. А если сложится — другие проблемы: бабы пойдут, начнутся пьянки-гулянки, зазнается и все равно будет мучить тебя.
Таня ее не слушала: ребенок от любимого. Разве это не счастье?
Она осторожно гладила свой живот: «Спи, мой любимый, спи, мой ненаглядный». Почему-то она была уверена, что будет мальчик. Сын, сынок, надежда и опора, поддержка во всех обстоятельствах, лучший дружочек на все времена. Она постоянно с ним разговаривала, слушала классическую музыку, ходила в Третьяковку, чтобы младенец привыкал к прекрасному еще в утробе, — так было написано в умных книгах.
Вадим воспринял известие о беременности довольно спокойно. Вздохнул — да, коммуналка, денег не особо, с будущим — непонятно. Как сложится карьера? Ведь здесь столько зависит от удачи и банального случая! Потом покапризничал:
– Будешь его любить больше меня.
Таня засмеялась:
– Меня на всех хватит!
Больше всех радовалась Женька: придумывала имена, бегала в «Детский мир», разглядывала игрушки. Покупать заранее суеверная Таня ей запретила.
В апреле Таня родила сына. Роды были ужасные — затяжные и с осложнениями. Но когда ей показали ребенка, она заплакала и моментально забыла обо всех кошмарах и боли. Мальчика, туго запеленатого в казенную застиранную пеленку, положили ей на живот.
Он сморщился и чуть приоткрыл глазки.
– Ну, здравствуй, мой хороший! — сказала Таня и в то же мгновение поняла, что не будет человека важнее в ее жизни — никогда и ни при каких обстоятельствах.
