Одно стихотворение явно неполно. Судьба оставшейся его части неизвестна. Потерянная страница? Перевод, прерванный смертью?
Были найдены тексты из записной книжки Джебрана. Возможно, проживи он подольше, эти фрагменты стали бы стихотворениями в прозе.
Представляю я здесь и три черновых фрагмента книги «
Тексты Халиля Джебрана и Мэри Хаскелл, содержащиеся в Подсерии 2.4 («Материалы Халиля Джебрана, 1904–1931 и недатированные»), защищены авторским правом и могут воспроизводиться только с явного письменного разрешения их владельцев. Мною такие разрешения были получены как от фонда Джебрана, так и от фонда Хаскеллов.
Отдавая дань своей собственной одиссее, я счел уместным открыть это собрание «
Давайте же на этих страницах еще раз насладимся знакомым шедевром Халиля и позволим ему снова говорить с нами!
АЛЬМУСТАФА, избранный и возлюбленный, заря своего дня, двенадцать лет ждал в городе Орфалесе возвращения корабля, который должен был увезти его на остров, где он родился.
На двенадцатый год, в седьмой день Элула, месяца жатвы, он поднялся на холм вне стен города, обратил взор к морю и заметил свой корабль, приближавшийся вместе с туманом.
Тогда распахнулись врата его сердца, и радость его полетела далеко над морем. Он закрыл глаза и молился в тишине своей души.
Когда же спустился он с холма, охватила его немая грусть и помыслил он в сердце своем:
«Как уйти мне с миром и без печали? Нет, не оставить мне этот город, не поранив дух.
Долгими были дни страданий, проведенные в этих стенах, и долгими были одинокие ночи; кто же может расстаться со страданием и одиночеством без сожаления?
Много крупиц духа рассеял я по этим улицам, и много детей моей тоски бродят нагие меж этих холмов – и не могу я отказаться от них легко и без боли.
Не одежду сбрасываю я сегодня, а собственными руками сдираю с себя кожу.
И не мысль оставляю после себя, а сердце, умягченное голодом и жаждой.
Нельзя мне более медлить.
Море, которое зовет к себе все сущее, зовет и меня, и я должен отплыть,
Ибо остаться – значит замерзнуть, заледенеть, сделаться застывшим слепком, хотя часы ночные и пламенны.
С радостью взял бы я с собою всё. Но как?
Голос не может взять с собой язык и губы, давшие ему крылья. Он должен устремляться в эфир один.
И орел один, без гнезда своего, должен лететь под солнцем».
Дойдя до подножия холма, он вновь обернулся к морю и увидел, что его корабль приближается к гавани, а на палубе корабля моряки – сыновья его страны.
И воззвала к ним его душа, и он сказал:
– Сыновья праматери моей, вы, оседлавшие гребни волн,
Сколько раз вы приплывали в моих снах! И вот вы пришли, когда я пробудился, и это пробуждение – мой самый глубокий сон.
Я готов отправиться в путь, и мое нетерпение, подняв все паруса, ждет ветра.
Лишь глотну этого спокойного воздуха, взгляну с любовью назад – и встану среди вас, мореплаватель среди мореплавателей.
О бескрайнее море, дремлющая мать, только в тебе находят мир и свободу река и ручей!
Лишь один поворот сделает этот ручей, лишь еще один его всплеск раздастся на этой поляне – и я вольюсь в тебя, беспредельная капля в беспредельный океан.
Он шел и видел издали мужчин и женщин, спешивших к городским воротам со своих полей и виноградников.
Он слышал, как их голоса выкликают его имя и от поля к полю возвещают друг другу о прибытии его корабля.
И сказал он себе:
– Будет ли день расставанья днем собрания?
Скажут ли, что вечер мой воистину был моей зарей?
Что дать мне тому, кто бросил плуг свой посреди борозды, и тому, кто оставил невыжатый виноград в точилах?
Станет ли мое сердце плодоносным деревом, чтобы я собрал плоды и дал им?
Будут ли желания кипеть во мне ключом, чтобы я наполнил их чаши?
Разве я арфа, чтобы рука Всемогущего коснулась меня, разве я флейта, чтобы Его дыхание излилось сквозь меня?
Я искал тишины, но какое сокровище нашел я в ней, чтобы так смело раздавать его?
Если это день моего урожая, то какие поля и в какие незапамятные времена засеял я семенами?
Если воистину это час, когда я поднимаю свой светильник, то не мое пламя будет гореть в нем.
Пустым и темным подниму я свой светильник,
А страж ночи наполнит его маслом и зажжет.
Так сказал он вслух. Но много неизреченного осталось в его сердце, ибо не мог он сам высказать глубокую тайну, ему одному ведомую.
Когда же вступил он в город, весь народ вышел ему навстречу, и все приветствовали его в один голос.
Вышли вперед старейшины города и сказали:
– Не покидай нас! Ты был полуднем в наших сумерках, и твоя молодость даровала нам мечты.
