Оливия так и поступила; кресло было с высокой спинкой, и Синди надеялась, что гостье будет в нем удобно. Впрочем, без куртки Оливия уже не выглядела такой массивной. Она села и сложила руки на коленях.
– Я подумала, если я заеду к вам, ты меня выпроводишь. – Оливия помолчала, ожидая реакции. – Потом я подумала – а, была не была, я хочу повидать эту девочку. Села в машину и поехала.
– Замечательно, – сказала Синди. – Я рада вас видеть. Как вы себя чувствуете, Оливия?
– Лучше я переадресую этот вопрос тебе. Ты не очень здорова.
– Нет, не очень.
– И каковы шансы выздороветь?
– Пятьдесят процентов. Так они говорят. – И добавила: – Последняя терапия у меня на следующей неделе.
Миссис Киттеридж смотрела прямо на Синди.
– Понятно.
Она оглядела комнату: белый комод, в углу стул с ворохом одежды, книги, сложенные на подоконнике, – и снова посмотрела на Синди:
– Значит, ты чувствуешь себя фигово, так? Чем ты занимаешься целыми днями? Читаешь?
– С этим проблема, – призналась Синди. – Я действительно чувствую себя фигово и поэтому читаю меньше, чем обычно. Не могу как следует сосредоточиться.
Оливия задумчиво кивнула:
– Уф, замучаешься с этими болячками.
– Ну, вроде того.
– Не иначе. – Гостья сидела, по-прежнему сложив руки на коленях. Сказать ей, похоже, больше было нечего.
И тут у Синди вырвалось:
– Ох, миссис Киттеридж. Оливия. Ох, Оливия, во мне столько… злости.
– Неудивительно, – спокойно ответила Оливия.
– Я хочу смириться, принять все это, но я злюсь, злобствую почти непрерывно. Там, в магазине, где мы встретились, люди пялились на меня. Я не хочу выходить из дома, потому что люди, глянув на меня, пугаются.
– Ну, – отозвалась Оливия, – я не из пугливых.
– Знаю. И я благодарна вам за это.
– Как Том?
– Да, Том. – Синди выпрямилась, и постельное белье показалось ей грязноватым, хотя его меняли только вчера, но какой-то запашок, похожий на запах металла, не выветривался месяцами. – Том постоянно твердит, что скоро мне станет лучше. Зачем? Не понимаю. От этих его слов я чувствую себя такой одинокой, о боже, мне так одиноко.
Сочувствие отразилось на лице Оливии.
– Господи, Синди. Это не по кайфу, как ребята раньше говорили. Совсем не по кайфу.
– Точно. – Синди легла на подушки, наблюдая за незваной гостьей. – Два раза в неделю ко мне приходит медсестра, она говорит, что Том ведет себя так же, как и все остальные мужчины в подобных ситуациях. Они просто не могут с этим справиться. Но это ужасно, Оливия. Он – мой муж, мы любим друг друга много лет, и это нестерпимо.
Оливия поглядывала то на Синди, то на ножки кровати.
– Не знаю, – сказала она. – Не знаю, чисто ли это мужское поведение. Дело в том, Синди, что я не очень хорошо обращалась с моим мужем в последние годы его жизни.
– Хорошо вы с ним обращались, – возразила Синди. – Это всем известно… Вы ходили к нему в больницу каждый день.
Оливия помахала указательным пальцем:
– До того.
– Он тогда был уже болен?
– Не знаю, – Оливия нахмурилась. – Может быть, а я и понятия не имела. Он слегка размяк, и ему постоянно требовалось мое внимание. А я… это не приветствовала. В последнее время я часто об этом вспоминаю, и на душе прямо кошки скребут.
– Но ведь, – сказала Синди после паузы, – вы же не знали, что он болен.
Оливия глубоко вздохнула.
– Да, верно, но я сейчас о другом. Я с ним не церемонилась, и теперь это меня мучает. Еще как мучает. Иногда – редко, очень редко, но случается – мне кажется, что я как человек стала капельку – самую капельку – лучше, и мне тошно от того, что Генри меня такой не застал. – Оливия покачала головой. – Ну вот, я опять говорю только о себе. В последнее время я стараюсь говорить о себе поменьше.
– Говорите о чем угодно, – сказала Синди. – Я не против.
– Теперь твоя очередь, – возразила Оливия. – Не волнуйся, о себе я еще поболтаю.
– Однажды, – начала Синди, – на Рождество я расплакалась. Я плакала и плакала, наши сыновья были здесь, и Том тоже, а я стояла на лестнице и буквально завывала и вдруг заметила, что они все ушли, пережидали где-то, пока я не перестану рыдать.
Оливия на секунду закрыла глаза и пробормотала:
– Матерь божья.
– Они испугались.
– Угу.
– И отныне они будут вспоминать каждое Рождество, мои сыновья будут вспоминать, как я ревела.
– Может быть, но не факт.
– И это моих рук дело.
Оливия подалась вперед:
– Синди Кумс, в этом мире не найдется ни одного чертова человека, у которого бы не было постыдных воспоминаний, и нам приходится с этим жить. – Она выпрямилась и скрестила ноги.
– Но мне страшно!
– Да, да. Конечно. Все боятся смерти.
– Все? Это правда, миссис Киттеридж? И вы боитесь смерти?
– Смерти я боюсь до смерти, и это чистая правда. – Оливия поудобнее устроилась в кресле.
Поразмыслив, Синди сказала:
– Я слыхала о людях, примирившихся со смертью.
– Наверное, такое случается. Не знаю, как им это удается, но думаю, такое возможно.
Они помолчали. Синди чувствовала себя… почти нормально.
– Ладно, – сказала она наконец. – Просто я так одинока. Я не хочу быть настолько одинокой.
– Естественно, не хочешь.
– Вы боитесь умереть, хотя вам уже немало лет?
