Он пробыл со мной весь день, а ночью спал на полу. Утром я чувствовала себя нормально. Все было позади. Мы пошли в бассейн. Патрик плавал туда-сюда, а я смотрела на него с книгой в руках, зачарованная непрерывными движениями его рук, тем, как он поворачивал голову, его бесконечным скольжением в воде. Потом он отвез меня домой, и я извинилась за то, что вела себя странно. Он сказал:
– У всех бывают плохие дни.
Не знаю, специально ли он повторил теперь, на кухне, что у всех бывают плохие дни.
– И меня бы не смутило, если бы ты и правда была сумасшедшей, – сказал он, – это ничего не меняет. Если это ты.
Я опустила глаза и снова ухватилась за край стола.
– Можно мне, пожалуйста, печенье?
Он сказал:
– Да, секунду. Ты можешь посмотреть на меня, Марта?
Я посмотрела на него. Наш разговор повторился. Я сказала, что мы не должны видеться, а он предложил мне выйти за него замуж. В этот раз его руки были в карманах, как обычно, и я рассмеялась, потому что это же был он. Это же был Патрик.
Я сказала:
– Если ты серьезно, то почему не встаешь на колени?
– Потому что тебя бы это взбесило.
Меня бы это взбесило.
– Ну ладно.
– Ну ладно – что?
– Ну ладно, я выйду за тебя замуж.
– Так, о'кей, – сказал он удивленно, и не сразу все осознав. Мне пришлось встать, чтобы он хоть как-то пошевелился, а затем, оказавшись передо мной, он спросил, как я смотрю на… Он добавил «ну знаешь», имея в виду поцелуй.
Я сказала, что мне невероятно неловко.
– Хорошо. Мне тоже. Давай просто, э-э-э…
– Давай.
Я поцеловала его. Это было забавно, необычно и довольно долго.
Оторвавшись, Патрик сказал:
– Я хотел сказать, пожмем руки.
Трудно смотреть человеку в глаза. Даже когда ты их любишь, трудно удерживать взгляд из-за ощущения, что тебя видят насквозь. Каким-то образом тебя разгадали. Но пока поцелуй длился, я не чувствовала вину за то, что сказала «да», и была очень счастлива, хотя только что отняла что-то у Патрика, чтобы получить желаемое.
Он спросил, хочу ли я еще печенья. Я сказала «нет».
– Тогда пойдем со мной. У меня есть кое-что для тебя.
Патрик сказал, что долго хотел мне кое-что подарить, и теперь, когда я сделала его самым счастливым человеком на свете, сказав «ну ладно», он пойдет и принесет это.
Я позволила ему провести меня за руку в спальню. Я знала, что это будет обручальное кольцо его матери. Я стояла и ждала, пока он искал его в ящике стола, с нарастающим чувством, что оно мне не нужно.
Он сказал:
– Возможно, оно не в очень хорошем состоянии. Я не доставал его целую вечность. А еще оно может не подойти по размеру.
Я сжимала руки и тратила впустую последние секунды, пока еще можно было сказать ему, чтобы он перестал искать эту драгоценность, что принадлежала женщине, которую он любил и которая, как мы могли только предположить, возненавидела бы меня. Я молча потирала тыльную сторону левой руки, как будто кольцо уже было на ней и я каким-то образом могла его стереть.
Он нашел коробочку и достал из нее резинку. Растянул ее между пальцами. Это было невероятно. Патрик сказал:
– Как оказалось, Марта, несмотря на то, что я в разное время мог заявлять, я влюблен в тебя уже пятнадцать лет. С того момента, как ты выплюнула это мне на руку.
Это была резинка от моих брекетов.
Он взял мою руку и попытался натянуть резинку мне на палец. Я посмотрела на свою ладонь и сказала, что, хотя она уже перекрывает мне кровоснабжение, я никогда не сниму ее.
Он снова поцеловал меня. Затем я сказала:
– Итак, просто чтобы уточнить. В тот раз, когда я спросила тебя, любишь ли ты меня…
– Бесконечно, – сказал он. – Я любил тебя бесконечно.
В тот вечер я сказала Патрику, что не смогу спать с ним, потому что домой скоро вернется Хизер, а мне нужно, чтобы ее не было в соседней комнате. Он ответил, что все равно не хочет этого, потому что бережет себя для подходящего человека, и предложил отвезти меня обратно на Голдхок-роуд.
В машине, пристегивая ремень безопасности, Патрик сказал:
– В первый раз будет отстойно. Ты же знаешь это, да?
– Знаю.
– Потому что я заморачивался на этом лет десять или около того.
Я сказала, что ненавижу это слово, потому что люди постоянно обвиняли меня в этом.
– А я думаю, что это они недостаточно заморачиваются. Но я же этого не говорю, потому что это грубо.
Патрик сказал: «Да, хорошо».
– Это самое важное, о чем нам нужно было договориться, а не обсуждать нашу сексуальную жизнь, – и завел машину.
– Этот термин я тоже ненавижу.
Он сказал, что тоже его не любит.
– Не знаю, почему я так сказал.
Однажды, много лет спустя, мать сказала мне, что никакой брак не имеет смысла для окружающего мира, потому что брак – это свой собственный мир. И я не восприняла ее всерьез, потому что к тому времени наш брак подошел к концу. Но именно так я себя и чувствовала за минуту до того, как мы попрощались возле дома моих родителей: руки Патрика обнимали меня, мое лицо уткнулось ему в шею. Я не ответила, что люблю его, когда он произнес эти слова, но именно это я чувствовала, когда сказала: «Спасибо, Патрик» – и зашла в дом.
