— Что же ты молчишь? Думаешь, только меня коснется эта смерть? Ошибаешься. Ушел из жизни масштабный человек, и не умевший, и не желавший скрывать своих симпатий. — Разговор слышал шофер. Метельникову не хотелось отвечать, но начальник главка был агрессивен: — Ну, что там судачат о Голутвине? Низвергают, предают анафеме?
Тема была взрывоопасной, Голутвин нервничал, он хотел понять, может ли рассчитывать на Метельникова. Антон Витальевич опять покосился на шофера. Голутвин заметил это, махнул рукой.
— Невелики секреты, валяй.
— Говорят всякое, — сказал неопределенно Метельников и отвернулся к окну. — На то и аппарат, чтобы обсуждать начальство.
— Ты что отворачиваешься? — Голутвин был недоволен, обижен.
— Да я не отворачиваюсь. Смотрю вот на этих спешащих людей и думаю: никто и не подозревает, что одним хорошим человеком на земле стало меньше.
— Им это ни к чему! — отрезал Голутвин. — Да и нам теперь тоже. Счет надо вести не тем, кто ушел, а тем, кто остался. Так жизнь устроена. Почему мы все спешим и куда спешим, ты задумывался? То-то и оно. Это нас жизнь с тобой в спину подталкивает — скорее, скорее. Что такое похороны? Думаешь, проводы умерших? Нет, место общения живых. А до покойника никому, кроме родни, и дела нет.
Метельников прикрыл окно.
— Я, если честно, обо всем этом как-то не думал.
Антон понимал, чего ждет Голутвин. Однако пересказывать сплетни не хотелось. Зачем? Зачем Голутвину выслушивать злобствования на свой счет? Еще, не дай бог, подумает, что Метельников их смакует. Голутвин просит правды. Какой правды? Которая его устроит или той, что доброхоты выдают за правду? В какую правду Голутвин поверит?
— Метельников, сколько лет я тебя знаю? — Глаза Голутвина обрели насмешливое, недоверчивое выражение. — Ты же не хочешь сказать, что все эти долгие годы я ошибался? Ситуация малоприятная. Она и тебя касается. Да-да, и тебя. Нас было трое на челне. Трое.
Они уже подъезжали к зданию главка. Метельников почувствовал облегчение. Разговор мог состояться, но обстоятельства помешали. Голутвин угадал его настроение, тронул водителя за плечо.
— Отвезем генерального директора, а затем вернемся. — Посчитав дело решенным, он грузно откинулся на спинку сиденья, смотрел прямо перед собой. — Когда умирает семья, Антон? Когда умирает преемственность. Отцы перестают думать о детях, полагая, что они им уже не нужны. Дети, кстати, тоже думают: обойдемся сами. Они не догадываются, что бросают в землю семена, которые прорастут, дадут урожай. Прозрение наших детей случится позже, когда от них отвернутся их собственные дети. Это и есть духовное вырождение.
— Вы в чем-то хотите меня упрекнуть?
— Да нет, зачем мне тебя упрекать? Просто я полагал, что на мое место придешь ты. Дармотов на этот счет всегда говорил: «В принципе я не возражаю. Уточним детали». Все взаимосвязано, Антон. Если не уйду я, значит, не придешь ты. Мне уже поздно становиться просто замом, одним из. Либо все, либо ничего. Четыре дня назад стрелка барометра показывала: всё. А что эта стрелка показывает сегодня, ты знаешь? Не знаешь. И я не знаю. Для того, чтобы ушел я, в цепи должно начаться движение. Объясню: наш нынешний идет на повышение. Шмаков — в его кресло, я — на место Шмакова, ну а ты — на главк? — Подумал и уточнил: — Для начала на главк. И так до следующего витка. Четыре дня назад все это никого бы не удивило — констатация очевидного, программа реальных действий. Четыре дня спустя это тоже констатация, но уже в духе воспоминаний. Надежды, которым не суждено было воплотиться. Я понятно излагаю суть? Вот почему, дорогой мой, и мне, и тебе, кстати, небезынтересно, что о нас говорит народ.
