«И вновь я возвращаюсь…» полностью

Впрочем, бог с ним, с Пыльцовым… Хороший он человек… Должно же когда-то на семейную жизнь потянуть… Не все же такие, как сам он, старый бродяга… Дикий зверь, отвыкший от ласки.

Незадолго до отъезда Пржевальский собрал в Отрадном обоих своих помощников. Заставлял подолгу бродить но лесу, охотиться, учил бегло стрелять из револьверов и штуцеров. Непременно это умение в пути пригодится. А вечерами, когда возвращались с охоты, обкармливал до отвала обоих своими любимыми усладеньками и заедочками. И столько выпивалось при этом кисло-сладких запивочек, которые Макарьевна носила из бездонного погреба, что Евграф и Федя становились недвижными.

Николай Михайлович, насильно заставляя их есть и пить, поглядывая на обоих, только посмеивался… Пусть поедят и попьют вволю — в горах и в пустыне вспоминать потом будут.

Ну вот и прощание… Опять слезы в глазах у матушки, опять Макарьевна подносит к покрасневшим глазам угол передника… На два года уходит бог знает как далеко сын Николай…

Полтора месяца пути по разбитым, расхлябанным русским дорогам от Москвы через Урал, через бескрайние степи в Семипалатинск. Здесь повстречался он наконец с Чебаевым и Иринчиновым. Радостной улыбкой озарилось широкое лицо возмужавшего Чебаева, светились искренней теплотой узкие раскосые глаза Иринчинова…

Оставив за спиной три речные переправы и горный хребет, экспедиция вступила на обширное высокое плато Юлдус, раскинувшееся в самой сердцевине Тянь-Шаня. Еще недавно здесь жили люди, теперь же на всем огромном пространстве не встретить ни единой кибитки. Разграбленные дунганами кочевники разбрелись кто куда, оставив края, богатые живностью. Нет-нет встретится здесь медведь — бурый и чалый, архары, теке — горные козлы, волк, выслеживающий марала, промелькнет пламенеющий лисий хвост…

Почти три недели провели путники на Юлдусе — поохотились вволю, начали счет добытым шкурам в коллекцию. И все бы было прекрасно, если бы не одно обстоятельство, до крайности огорчившее Николая Михайловича. В конце сентября ему скрепя сердце пришлось отправить в Кульджу и далее в полк на обычную службу Евграфа Швыйковского. Молодой человек оказался совершенно неспособным к какому-либо делу.

Пржевальский все-таки тепло относился к нему и в книге об этом путешествии сказал о причинах возвращения Швыйковского вскользь. Жалея его, сказал что-то неопределенное о болезни Евграфа…

К счастью, был еще Федя Эклон. Усердный, понятливый юноша скоро сделался превосходным помощником. Но, конечно, и о Пыльцове Пржевальский и в то время не раз вспоминал. Очень не хватало его, особенно по первому времени.

Спустившись по южным отрогам Тянь-Шаня и пройдя бесконечно длинное и узкое, словно труба, ущелье, путешественники вошли в йэттишарский город Курлю. Здесь их уже ждали: Якуб-бек обещал ведь гостеприимство и помощь…

Вскорости по прибытии экспедиции в город эмир прислал к русским одного из своих приближенных — Заман-бека, личность во многих отношениях интереснейшую. Родился он в Нухе на Кавказе, был некогда русским подданным и даже состоял на службе. Потом он попал в Турцию, а уж оттуда султан направил его как человека, знающего военное дело, к Якуб-беку. И вот Заман-бек на хорошем русском языке сообщает Пржевальскому, что будет сопровождать его до берегов Лобнора.

Эта новость Николая Михайловича покоробила. Стало ясно, что эмир приставляет к ним верного человека для наблюдения, возможно, и с какой-нибудь другой, особенной миссией.

По-прежнему не желая показывать город, русских повели окраиной, какими-то пустынными окольными путями, горячо уверяя при этом, что лучшей дороги из города нет. На каждом шагу притворство, на всякий вопрос неясный или ложный ответ. Путешественников окружало постоянное недоверие и подозрительность.

Нет, положительно при подобном отношении невозможно вести какие-либо исследования…

Однако, приглядываясь к Заман-беку в дороге, Пржевальский видит как будто, что тот в известной степени тяготится своим положением, превосходно понимает отношение русских к нему и по мере сил старается сгладить ответное с их стороны недоверие. Положение осложнялось тем, что еженедельно от эмира являлся гонец, долго беседовал с Заман-беком о чем-то и потом исчезал.

Как-то Пржевальский спросил о нем Заман-бека. «О, не беспокойтесь! — отвечал тот. — Эмир всего-навсего хотел узнать о вашем здоровье…»

На Лобнор их повели самой трудной дорогой. Тоже, вероятно, от желания позаботиться о здоровье гостей. Почти девяносто верст до долины реки Тарим по дороге, сплошь покрытой скрежещущей под ногами галькой и острым гравием. Ударили морозы под двадцать градусов, и при этакой-то погоде они должны были переправляться через две, правда, небольшие реки.

Иринчинов поругивался, поглядывая зло на попутчиков: ведь можно же было и обойти эти реки… А так ничего не выиграли, а трех верблюдов лишились…