«И вновь я возвращаюсь…» полностью

Погода тоже переменилась. Еще неделю назад путешественники изнывали от жары, а теперь наступили холода, налетели снежные бури. Подошла и зима — морозная, вьюжная. Люди и животные выбивались из сил, продвигаясь вперед. В экспедиции была только одна войлочная юрта, в которой не могли все поместиться, и казакам приводилось ночевать в тонкой палатке, служившей прибежищем и в жаркой пустыне. Николай Михайлович всегда знал казаков ночевать к себе в юрту — для двоих-то, если хорошо потесниться, место выкроить можно, но они редко соглашались, а чаще отказывались.

Положение сложилось серьезное. Ударили морозы за двадцать градусов, табуны диких животных, спасаясь от холода, проходили навстречу людям и направлялись на юго — восток — в низкую теплую долину. Проводник, забитый и запуганный князем, твердил только одно: «Плохо будет… Погибнем все… Пока не поздно, надо вернуться…» Но Пржевальский и слышать о том не хотел. «Будь что будет, а мы пойдем дальше!» — говорил он товарищам, и ни одни не выказал и следа сомнения и неуверенности.

Л проводник все охал, все пыл, по целым дням не выходил из палатки, где только и делал, что спал, а если не спал, то стонал и молился. Глядя на него, Пржевальский понял, почему такие люди столь часто, как ему говорили, гибнут в Тибете: они не умеют, не могут бороться за жизнь.

Сам же он все чаще теперь вспоминал теплые осенние дни на последней ступени перед Тибетским нагорьем — привольные пастбища со множеством яков и антилоп, Ро-боровского, долгими часами сидящего на теплых камнях с картоном на коленях и карандашом в руке. Вспоминал обильную охоту — не то что теперь, тогда он выслеживал большое стадо куку-ямаиов и стрелял до тех пор, пока ствол винтовки не стал горячим. Животные, не видя его, спрятавшегося на вершине в камнях, метались в тесном ущелье, а он, словно одержимый, все стрелял и стрелял… Как-то нехорошо ему сделалось, когда вспомнилась эта охота… Ведь не нужно было столько добычи, сколько тогда настрелял… И откуда только приходит эта жуткая страсть…

Несколько дней они простояли на месте, выжидая, когда стихнут или хотя бы полегчают морозы. Верблюды и лошади от бескормицы исхудали, а искать прошлогодние пастбища, занесенные снегом, они не решались. Проводник признался наконец, что не знает, куда дальше идти, и Пржевальский принимает решение направиться прежним путем к горам, белой стеной встающим на юго-западе.

От обилия снега, от нестерпимого сияния, что от него исходило, заболели глаза. От резкой, ослепляющей боли страдали не только люди, но и животные. У Пржевальского были синие очки, но они не спасали, поскольку с боков отраженный свет все равно бил в глаза. Казаки же завязывали себе глаза темными тряпками, а проводник — пучком черной шерсти из хвоста дикого яка.

Путники шли неподалеку от тех мест, где Пржевальский уже побывал зимой 1872/73 года. Прошли мимо громадного, неизвестного географам хребта, который Пржевальский, отдавая дань великому землепроходцу, назвал хребтом Марко Поло и снял на карту его.

По удобному и пологому склону караван поднялся на перевал через этот хребет, лежащий на высоте около пяти тысяч метров, и скоро вышел в долину, расположенную между двух рек. Морозы еще держались, особенно цепко по ночам, а днем, когда пригревало солнце, в довольно глубоком снегу появлялись проталины, как бы обещающие недалекие уже весенние дни.

В горах одного из хребтов на севере Тибетского плато путники стали встречать разных животных — архаров, антилоп, зайцев, пищух-землероек, на которых с усердием охотились пестрые, необычного вида медведи.

Добыв одного из них и хорошенько его вблизи рассмотрев, Пржевальский видит, что открыл новый, еще не описанный вид. По величине этот медведь таков же, как и русский медведь, а голова светло-рыжая, грудь рыжевато-белая, от которой идет к холке широкая белая полоса. Бока бурые, ноги черные с белыми когтями, а задняя часть туловища темно-бурая с алым налетом. Разве только попугай может сравниться своими великолепными красками с этим красавцем!

Свою находку Пржевальский назвал «медведем-пищухоедом», или «медведем заоблачным», поскольку обитает он на всем пространстве нагорья, но в зоологию он пошел как тибетский медведь. Николай Михайлович тонко, наблюдательно описал повадки и образ жизни открытого зверя, Роборовский же сделал прекрасный рисунок для будущей книги.

А проводника пришлось изгнать из отряда. Караван поднялся на вершину горной гряды, а перевал через нее никто не мог отыскать. Проводник повел наугад дорогой трудной, проходящей то по склонам, а то по ущелью, снова вывел караван на горный гребень, потом спустил в небольшую болотистую долину, покрытую кочками, где верблюды и лошади поминутно падали и еле могли продвигаться. Когда же проводник объявил, что он «немного» заблудился, терпение Николая Михайловича лопнуло. Проводнику выдали на дорогу продукты и отпустили на все четыре стороны.