И всё им неймётся! полностью

Валентин Фёдорович слушал очень внимательно и даже, как мне показалось, напряжённо. А я про­должал рассказывать, что Сталин подчеркнул: за- воевательская политика вовсе не монополия русских царей. Такой политике в ещё большей степени были привержены короли и дипломаты всех стран Европы, в том числе такой император буржуазной формации, как Наполеон, который, несмотря на своё нецарское происхождение без колебаний использовал в своей внешней политике интриги, обман, вероломство, лесть, зверство, подкуп, убийства... И вывод был очевиден: великую Российскую империю создали не Горчаков и Гире, а русский народ.

- Это поразительно! - воскликнул Валентин Фёдо­рович, встал, подошёл к книжному шкафу, взял том Толстого, быстро нашёл нужное место и сказал:

- Ну, это наши поэты иногда почему-то млели при имени Наполеона:

Может быть, именно поэтому Толстой отводил Пушкину в нашей поэзии только третье место - за Тютчевым и Лермонтовым.

Я возразил:

- Это стихотворение написано при известии о смерти Наполеона. А у Лермонтова тоже - «Воздуш­ный корабль»:

- Вы послушайте,- сказал Булгаков, раскрыв кни­гу. - Вот что записал Лев Николаевич в дневнике 4 апреля 1870 года: «Читаю историю Соловьёва. Всё, по истории этой было безобразно в допетровский России: жестокость, грабёж, правёж, грубость, глу­пость, неуменье ничего делать...»

- Дикари! Только иностранцы и могли помочь, - вставил я.

- «Читаешь эту историю,- продолжал Валентин Фёдорович, - и невольно приходишь к заключению, что рядом безобразий совершилась история России. Но как же так ряд безобразий произвели великое единое государство? Уже одно это доказывает, что не правительство производило историю».

- Оказывается, Толстой выступил против статьи Энгельса раньше Сталина - за двадцать лет до её по­явления! - засмеялся я.

- «Но кроме того, читая о том, как грабили, прави­ли, воевали, разоряли (только об этом и речь в исто­рии), невольно приходишь к вопросу: что грабили и разоряли? А от этого вопроса к другому: кто про­изводил то, что разоряли? Кто и как кормил хлебом весь этот народ?»

- В корень зрил Лев Николавеич.

- «Кто делал парчи, сукна, платья, камки, в кото­рых щеголяли цари и бояре? Кто ловил чёрных ли­сиц и соболей, которыми дарили послов? Кто добы­вал золото и железо, кто выводил лошадей, быков, баранов? Кто строил дома, дворцы, церкви, кто пере­возил товары? Кто рожал и воспитывал этих людей единого корня? Кто блюл святыню религиозную, по­эзию народную? Кто сделал, что Богдан Хмельниц­кий передался России. А не Турции или Польше?»

- По-моему, - сказал я, - это с другого конца, но о том же: творцом истории является народ.

Ленин писал о «кричащих противоречиях» Тол­стого. К ленинским примерам можно добавить нема­ло. Так, в молодости Толстой добровольно вступил в армию и участвовал в боевых действия на Кавказе, потом на знаменитом 4-м бастионе - в героической обороне Севастополя, плакал при виде французско­го флага над городом, получил медаль за оборону и орден Анны, а в старости призывал отказываться от службы в армии, не раз повторял: «Патриотизм - по­следнее прибежище негодяев», хотя главное-то здесь не патриотизм, а негодяи. В зрелые годы с увлече­нием и радостью создал шедевр мировой литературы- четырёхтомный роман «Война и мир», а в старости говорил, что это самая глупая его книга. В 1866 году был защитником солдата Василия Шибунина, кото­рого судили за пощёчину оскорбившему его офи­церу, и даже послал царю просьбу о помиловании, но в России, которую потерял оборотень Говорухин солдата расстреляли, а в 1908 году писатель уверял: «Нет в мире виноватых». Настойчиво, страстно при­зывал ко всеобщей любви и равенству, а когда его племянница, поехавшая с ним в Башкирию на кумыс, завела там роман с башкиром и забеременела, граф, видимо, уверенный, что графиня не может понести от простого башкира, был в отчаянии. За первые двадцать два года брака у Толстых родилось тринад­цать детей, а потом писатель принялся проповедо­вать безбрачие. Софья Андреевна однажды записала в дневнике, что Лёвочка в порыве страсти завалился к ней в постель, даже не скинув сапоги, и Горько­му он говорил об этом деле: «Я был неутомим», а в старости написал книгу «Грех чувственности»...