Когда я впервые пересекал Атлантический океан, то был немногим младше Маяковского. Однако описываемое плавание совершил гораздо в более солидном возрасте. Это накладывает на меня дополнительную ответственность, про которую сразу постараюсь и забыть, дабы не опустились руки. И хватит рефлексий. Итак, сначала был океан...
Нет, эффектного начала не получилось. Потому что сначала мне пришлось два раза мотаться из Коктебеля в Феодосию, чтобы пройти годовую медицинскую комиссию. Правда, там меня не слишком мучили: хирург, терапевт и ухо-горло-нос поверили на слово что все во мне о'кей. Но зато главный врач потребовал сдать кровь из вены на реакцию Вассермана (на сифилис то есть), чего не требовалось нигде до сих пор. Вот потому и пришлось через день опять ехать в поликлинику и затем громогласно объявлять на пляже знакомым, что реакция у меня отрицательная (одна из немногих жизненных ситуаций, когда знак минус имеет положительное значение).
И затем все равно еще не было океана.Была дорога к нему, морские дороги часто начинаются с сухопутных. Или воздушных. Все это ради того момента, когда поднимешься по трапу, перешагнешь порог-комингс, откроешь дверь своей новой каюты и обязательно подумаешь: "Ну, а здесь - что меня ожидает?" А затем дрогнет палуба, поползет в сторону причал и начнется главная - морская дорога...
Этот мой путь начался в пыльном и жарком парке: желтый "рафик", скрипнув колесами, развернулся, ушли назад фигуры дочки и жены, а друг, догнав у ворот, пожал мне руку через открытое окно, и начался первый этап пути: плоские и округлые горы, столбики виноградников, Старый Крым с густыми лесными отрогами, ровная лента горячего шоссе, аэропорт, ожидание.
Когда пускаешься так далеко, тебя поначалу держит инерция оседлого существования: надо двигаться, а все в тебе еще протестует, еще требует задержать движение. И - тоска по близким, которых ты, кажется, не оставил, а бросил - ничем уже не сможешь им помочь, - и тягостные мысли о том, что вроде бы и хватит, достаточно их было, разных дорог, которые много тебе дали, но на которых ты немало и потерял...
А потом - самолет, рывок на старте, мелькание бетонных плит, крутой подъем, и вечный протест тела против полета ("Рожденный ползать - летать не может..."), Одесса, парная вечерняя духота, и опять - темная земля внизу, кусок темного моря, и два часа впереди и слева по курсу горит и не гаснет прозрачная голубая заря. А перед Таллинном под крылом возникла клубящаяся толща туч, вдали - предостерегающее полыхание молний, и двадцать минут тряски под легкое шипение моторов.
Вынырнули прямо над моим домом: озеро Харку, как стальная тусклая плита, дождь, лужи на асфальте...
И на дороге, сулящей тебе столько интересного и нового, неминуемо опять задумываешься о многом. Ну, например: за что тебе эта удача и почему другие люди - твои близкие, родные, дорогие - всего, что тебе предстоит, не увидят. Когда еще была жива мама, я ни о чем так не мечтал, как о фантастической возможности хоть разок, хоть на часик показать ей то, что видел, - невесомо парящую в сизой дымке громаду Везувия, дорогу в Париж в золотых августовских полях Нормандии, сам Париж - величественный и уютный.
Когда я ехал в Париж, маме оставалось жизни неделя. Вернуться домой и увидеть ее я еще успел, а рассказать всего - времени не хватило. Может, чтобы не быть должным другим людям, я и делаю эту книгу...
От всяких таких мыслей избавляешься под влиянием житейских отвлечений. Жизнь сама оберегает нас от излишнего самокопания, от глухой тоски неразрешимости.
...Три дня в Таллинне заполнены хлопотами: направление получить, с начальством договориться, паспорт морской выписать. Оспу еще не забыть привить, а то в рейс не пустят, чемодан собрать. И когда встречаешь знакомых и говоришь, куда собрался, становишься объектом жгучей зависти. Нехорошо, конечно, вызывать зависть, но это пробуждает в тебе чувство, похожее на гордую радость: они все остаются в привычном, твердо ограниченном кругу, а ты вот отбываешь в иные сферы, недоступные другим, но зато вдвойне им желанные, как Остапу Бендеру Рио-де-Жанейро, где люди гуляют в белых штанах.
И это тоже помогает перебороть инерцию сухопутного житья и перенести неизбежную боль разлук. Впрочем, еще важнее другое: покидая берег, избавляешься от всей его суеты, от кучи мелких и крупных забот.
Подозреваю, что так обстоят дела и у кадровых моряков. Во всяком случае, твердо знаю, что для штурманов и капитанов отход из родного порта приписки почти всегда отраден, и вздыхают они на отходе облегченно, чуточку, конечно, стыдясь этого и приводя в негодование жен. Сутки или двое на судне после выхода стоит полная тишина, и люди, отстояв вахту, запираются в каютах и почти не общаются в свободное время (разве что когда надо "добавить")... Хотя кто скажет, о чем они там думают?
