По утрам полагалась физзарядка, за ее исполнением следил кто-либо из старослужащих. Понятно, увиливали всеми способами, прятались под лестницей, норовили сачкануть.
Переход утром с 22-й линии на Косую тоже до четвертого курса был общим, строем. Вот тут-то и пелся упомянутый "Оверлей". Где-то после читал, что пришел он из царского прошлого - то ли из Морского корпуса, то ли из Духовной семинарии. Весь текст не помню, но мотив был вполне маршевый, "строевой":
Пошел купаться Оверлей,
Оставив дома Доротею.
С собою пару пузырей - РЕЙ!
Берет он, плавать не умея...
Дальше там в песне Оверлей потонул, так как "голова тяжельше ног, она осталась под водою". И финал был трагичен: супруга Доротея, "ноги милого в пруду узрев, окаменела". И потом:
Прошли года - и пруд зарос,
И заросли к нему аллеи,
Но все торчат там пара ног
И остов бедной Доротеи.
Чепуха все это, мелочи? Возможно. Молодые души надо было чем-то занимать, отнюдь не вся наша энергия уходила на учение. Но сегодня мне любая мелочь и чепушинка из того времени драгоценна. Как еще одна песня, почти гимн мореходки, сочиненная, между прочим, ставшим затем солидным профессором и начальником ЛВИМУ А.В.Жерлаковым:
Коряги-мореходы,
Мы жизнь ведем в походах,
Как шведы погораем иногда.
Не плачем о красотках,
Мы любим пиво-водку
И им не изменяем никогда...
А теперь пора рассказать о тех, кто нас учил.
УЧИТЕЛЯ
Еще с детства я дал себе клятву: никогда и ни за что не стану учителем! Потому что наблюдал, каких тяжких трудов и переживаний стоит эта профессия моей матери, принявшей на себя педагогическую миссию с двадцати лет. Был, правда, этап, когда помогал маме проверять тетрадки и еще - подхалтуривал, давая уроки по алгебре и геометрии лодырям из богатых семей.
А в возрасте 26 лет вступил на тот же путь. В общем-то, от безысходности: плавать мне не светило, "мешок не развязывали". Перебрался в Таллинн и... 35 лет оттрубил педагогом. Правда, не в школе, а в "Родном Таллиннском мореходном училище", как его называл известный эстонским морякам "папа Аносов".
Как работал - не мне судить. Около двух тысяч мореходов-судоводов через меня прошли. Еще недавно половина капитанов Эстонского пароходства - из них. Вроде бы уважают меня. Пять учебников написал. Учил моряков, как не заблудиться в океане. Не жалею об этом ничуть.
Но интересно - и странно! - что когда ушел на "заслуженный", не скучал и не тосковал по своей работе ни капельки. Для себя это определил так: иссяк, выплеснулся без остатка. А в глубине души и совести живет мыслишка, что не мое это, не склонен я быть не просто лектором, излагателем научных мыслей, но еще и воспитателем...
Кстати, мой сокашник Владька Есин, став старпомом, пришел в Таллинн на своем "Либерти" в 1958 году и признался: "Все нормально, но вот еще надо и воспитывать экипаж - не терплю этого!" Но он до сих пор (июль 1994 года) капитанит.
А нас в те годы воспитывали не шибко-то. Скорее, воспитательный момент обеспечивался самим духом мореходским - вольным, веселым, легким, но и строго-суровым. Присловие у нас было в трудные жизненные моменты: "А, отмахнемся!" И отмахивались - от тяжкого, сложного, непонятного. Или шли ему навстречу, продирались сквозь трудности, роняя клочья мяса и шерсти...
Отвлекся сейчас не случайно, а чтобы обосновать дальнейший рассказ о наших учителях, которые нас встретили, когда мы со всех концов страны собрались в сорок пятом - сорок шестом годах в Ленинграде, дабы научиться премудростям судовождения. Хотя, конечно, переношу свой многолетний опыт на прошлое и потому могу стать излишне строгим и требовательным. Или стать обвинителем.
Да нет! Особенно резким не буду, так как все мои учителя - уже в ином мире. Но тогда они жили, учили нас, встречали ежедневно. И проводили в большую жизненную дорогу.
Начать надо с Михаила Владимировича Дятлова. Он и не учителем, строго говоря, был нашим. А - начальником ЛВМУ. Тогда, после войны, возникли разные новые звания-должности, так вот у Михаила Владимировича было звание "генерал-директор". Он - из механиков, что-то, кажется, преподавал. Но для нас был прежде всего папой, отцом, самым главным. О любви вряд ли говорить приходится, но уважали его весьма. И считали своим, что ли. Не в последнюю очередь потому, что имел М.В. Дятлов склонность к пиву и к еще более крепким напиткам, встречались с ним в пивнушке на 17-й линии неоднократно. Много позже, когда он уже не был начальником, его прислали в Таллинн для какой-то инспекции нашей мореходки. Поезд пришел рано, в шесть часов, и утром я его застал в преподавательской, радостно подбежал, а он сокрушенно и сердито объявил: "Что у вас за город? В шесть утра - и опохмелиться негде!"
На наши судьбы Михаил Владимирович влиял сильно и, как правило, положительно. По себе знаю.
