И все же… полностью

Однако, чтобы не создалось впечатление надменности, характерной для Генри Джеймса, следует сказать о решении Уилсона работать с популярной беллетристикой. Его презрение к инертной и позорной привычке «чтения» детективных романов — в особенности гнетущего китча производства Дороти Ли Сэйерс — компенсируется восхищением сэром Артуром Конан Дойлом и готовностью откликаться на письма множества несогласных с ним читателей.

Каждому, кто хоть раз пытался осилить, к примеру, «Код да Винчи» или серию «Оставленные», известно, что писанину, рассчитанную на массовую аудиторию, в действительности читать труднее, чем Борхеса или Кундеру. Однако, возможно, некий популизм мешает критикам об этом говорить. Я приведу прекрасное замечание Якобо Тимермана о просмотре ежедневной газеты кубинских коммунистов «Гранма» («деградация чтения как такового») и могу побиться об заклад, что «Оставленные» пылятся недочитанными рядом с редко отрываемой семейной библией. И уверенность мне придает восхитительная задиристость статьи «Кого волнует, кто убил Роджера Экройда?» Уилсона. Разбирая один из рассказов Марджери Аллингем, он открыто заявил: «И сам рассказ, и его стиль настолько деревянные и мертвые, что я не мог сосредоточиться на странице». Он бросил вызов тем корреспондентам, кто пожелает с ним не согласиться, и многие стыдливо признали, что тоже считают эту писанину скверной почти до невыносимости, но продолжают цепляться за нее как за дурную привычку, достойную сожаления. Щедрый, как (почти) всегда, Уилсон нанес воистину сокрушительный удар по ныне забытому критику Бернарду Девото («Прежде я не вполне понимал, хотя и отмечал про себя небрежность его писаний, до какой степени он был нечувствителен к стилю») и действительно показал, что способен отличить золото от отбросов, когда, хваля Рэймонда Чандлера, закончил статью так:

Как и в «Республике Изящной Словесности», Уилсон не стеснялся писать с большой буквы то, что было достойно поддержки и защиты. Граждане этой гипотетической республики, верившие ему и состоявшие с ним в переписке, знали, что у них строгий, но преданный друг, который в одном и том же разговоре мог их и упрекнуть и похвалить. И собеседник этот полагал, что такая материя, как вкус, существует и он отнюдь не относителен.

Одна из черт un homme sérieux[166] заключается в том, что у него можно поучиться, даже когда с ним категорически не согласен. Уилсон, мне кажется, едва ли не беспокоящим образом недооценивает значимость Кафки (беспокоящим, поскольку демонстрирует малое сочувствие тем, кто просто знал о наступающем тоталитаризме), и все же признаюсь, никогда не думал о том, что на Кафку сильное влияние оказал Флобер. В суждениях о Рональде Фербенке Уилсон кажется почти слоновым в своей неуклюжести. Часто несочувствующий английской школе — и опять-таки во многом из-за добровольных политических самоограничений, — он очень рано и проницательно оценил Ивлина Во.

Уилсон вполне справедливо достаточно критически принял «Возвращение в Брайдсхед» и исторг у меня стенания, когда я понял, как дотошно он вчитывался в роман и холодно отмечал такие непростительные предложения, как «Хотя тучи собрались, не громыхнуло». Тем не менее он предсказал книге большой успех, и в разборе ее и следующей повести «Возлюбленная» ему удалось выдержать холодно-мирскую и сочувствующую интонацию, указав на то, что в действительности Во скорее боится последствий собственного католицизма. Любой американский критик набросился бы на Во за неубедительность Лос-Анджелеса и «Шелестящего дола»; Уилсон довольствоваться снисходительными замечанием о том, что церковь Во практикует куда более фантастическое и орнаментальное отрицание смерти, чем любой калифорнийский гробовщик.

Разумеется, большая часть политических воззрений Уилсона устарела. (Он был одним из людей, сочетавших в себе социализм и снобизм, заявив, что «радио и автопром» процветали исключительно благодаря «продаже своих товаров множеству людей, которым они не нужны». Интересно, кого он имел в виду.) А также утверждал, что «Возможности американского образа жизни» Герберта Кроули давно почили. Но желающим окунуться в интеллектуальные и литературные страсти той эпохи хорошо сделать это в компании того, кто не только умел быть Вергилием, но и рекомендовал его почитать. Эдмунд Уилсон ближе всех подошел к превращению критики в искусство.