После того рокового боя, в котором пали все его товарищи, Рувим переоделся в одного из убитых сторонников Тремса и примкнул к его войску, мечтая отомстить за смерть брата. Но такой возможности Рувиму никак не предоставлялось: он не вызывал доверия у однополчан, у этих фанатичных обожателей Великого Диктатора. Строев казался им странным: он убивал людей не иначе, как защищаясь, не любил зверских расправ над врагами и сторонился других последователей Тремса. Такое поведение было подозрительным, и Рувим это понимал. Он догадывался также, что Ищик Сладчайший охотится за ним, и что последователи Паразита при любом удобном случае его убьют, снимут с трупа всю одежду и напялят на себя, а тело изжарят и сожрут – эти негодяи не гнушаются ничем. И поэтому-то с таким вниманием Рувим прислушивался к посторонним звуком, раздававшимся снаружи. Он прекрасно понимал, что друзей у него нет, а врагов он нажил немало, поэтому шансы, что его убьют, росли с каждым днём.
Неожиданно шум прекратился, воцарилась гробовая тишина. А потом странный, ужасно скорбный голос запел:
– Разброд, шатание, к тому же дурь в умах;
Смотрю на землю, и сжирает меня страх… – тут печальный напев внезапно оборвался. Откуда-то вдруг повеяло холодом, и в воздухе повис тяжёлый трупный запах. Рувима охватил ужас; да, как солдат Тремса он обязан был плюнуть и сказать: «Не вижу врага, не слышу врага – значит, его нет и бояться нечего!», потому что воины Великого Диктатора отрицали мир сверхчувственного и всё необъяснимое. Но Рувим не мог этого сделать: страх сковывал его движения, зловоние не давало вздохнуть, леденящий холод пронизывал всё тело, казалось, проникал прямо в душу. Строев застыл, обливаясь холодным потом, напряжённо ожидая, что будет дальше.